Mr. Rolles arrived, punctual to the minute. He looked like a man upon his guard, and spoke low and sparingly. The Dictator, on the other hand, appeared to enjoy an unusual flow of spirits; his laugh, which was youthful and pleasant to hear, sounded frequently from the garden; by the modulation and the changes of his voice it was obvious that he told many droll stories and imitated the accents of a variety of different nations; and before he and the young clergyman had finished their vermouth all feeling of distrust was at an end, and they were talking together like a pair of school companions.

оглавление

Мистер Роулз пришёл точно до минуты. Он выглядел, как человек настороже и говорил тихо и скупо. Диктатор напротив, казалось, испытывал необычный прилив хорошего настроения, его смех, который был молодым и приятным на слух, часто звучал из сада, по интонациям и изменениям его голоса было очевидно, что он рассказывал много уморительных историй и подражал акценту самых разных народов, и прежде чем они с молодым священником прикончили свой вермут, все ощущения недоверия кончились, и они разговаривали, как пара школьных товарищей.

At length Miss Vandeleur made her appearance, carrying the soup- tureen. Mr. Rolles ran to offer her assistance which she laughingly refused; and there was an interchange of pleasantries among the trio which seemed to have reference to this primitive manner of waiting by one of the company.

"One is more at one's ease," Mr. Vandeleur was heard to declare.

Наконец появилась мисс Венделер, неся супницу. Мистер Роулз подбежал предложить ей помощь, то которой она со смехом отказалась, и произошёл обмен шутками среди них троих, которые, кажется, имели отношение к этой простой манере обслуживания.

"Так свободнее," послышалось заявление Венделера.

Next moment they were all three in their places, and Francis could see as little as he could hear of what passed. But the dinner seemed to go merrily; there was a perpetual babble of voices and sound of knives and forks below the chestnut; and Francis, who had no more than a roll to gnaw, was affected with envy by the comfort and deliberation of the meal. The party lingered over one dish after another, and then over a delicate dessert, with a bottle of old wine carefully uncorked by the hand of the Dictator himself. As it began to grow dark a lamp was set upon the table and a couple of candles on the sideboard; for the night was perfectly pure, starry, and windless. Light overflowed besides from the door and window in the verandah, so that the garden was fairly illuminated and the leaves twinkled in the darkness.

For perhaps the tenth time Miss Vandeleur entered the house; and on this occasion she returned with the coffee-tray, which she placed upon the sideboard. At the same moment her father rose from his seat.

"The coffee is my province," Francis heard him say.

And next moment he saw his supposed father standing by the sideboard in the light of the candles.

Мисс Венделер, наверное, в десятый раз вошла в дом и на этот раз вернулась с кофейным подносом, который поставила в буфет. В тот же момент её отец встал со своего места.

"Кофе - это моя епархия," услышал Фрэнсис, как он сказал.

В следующий момент он увидел своего предполагаемого отца у буфета.

Talking over his shoulder all the while, Mr. Vandeleur poured out two cups of the brown stimulant, and then, by a rapid act of prestidigitation, emptied the contents of a tiny phial into the smaller of the two. The thing was so swiftly done that even Francis, who looked straight into his face, had hardly time to perceive the movement before it was completed. And next instant, and still laughing, Mr. Vandeleur had turned again towards the table with a cup in either hand.

"Ere we have done with this," said he, "we may expect our famous Hebrew."

Всё время говоря через плечо, мистер Венделер налил две чашки этого возбуждающего средства, а затем быстрым и ловким движением рук вылил в меньшую из них в содержимое крошечного пузырька. Это было так проворно сделано, что даже Фрэнсис, который смотрел прямо ему в лицо, едва успел заметить это движение, прежде, чем оно было завершено. И в следующий момент, всё ещё смеясь, мистер Венделер повернулся снова к столу с чашкой в каждой руке.

"Прежде, чем мы закончим," сказал он, "мы можем ожидать нашего славного иудея."

It would be impossible to depict the confusion and distress of Francis Scrymgeour. He saw foul play going forward before his eyes, and he felt bound to interfere, but knew not how. It might be a mere pleasantry, and then how should he look if he were to offer an unnecessary warning? Or again, if it were serious, the criminal might be his own father, and then how should he not lament if he were to bring ruin on the author of his days? For the first time he became conscious of his own position as a spy. To wait inactive at such a juncture and with such a conflict of sentiments in his bosom was to suffer the most acute torture; he clung to the bars of the shutters, his heart beat fast and with irregularity, and he felt a strong sweat break forth upon his body.

Невозможно описать замешательство и горе Фрэнсиса Венделера. Он видел, как у него на глазах разыгрывается грязная игра, и он чувствовал себя обязанным вмешаться, но не знал как. Это могла быть просто шутка, и тогда как бы он выглядел, если сделает ненужное предупреждение? А с другой стороны, если это серьёзно, преступник может быть его отцом, и тогда как ему не скорбеть, если он призовёт гибель на своего родителя? Впервые он осознал своё положение соглядатая. Ждать бездейственно в таком положении дел и с такой бурей чувств в груди означало терпеть жесточайшую пытку, он схватился за планки ставней, его сердце билось быстро и нерегулярно, и он чувствовал, как обильный пот выступил на теле.