They spoke in tones so low, leaning over the table with every appearance of interest, that Francis could catch no more than a word or two on an occasion. For as little as he heard, he was convinced that the conversation turned upon himself and his own career; several times the name of Scrymgeour reached his ear, for it was easy to distinguish, and still more frequently he fancied he could distinguish the name Francis.

оглавление

Они говорили очень тихими голосами, перегнувшись через стол с видом острой заинтересованности, что Фрэнсис мог разобрать не более одного-двух слов порой. Насколько он мог расслышать, он был убеждён, что разговор перешёл на него самого и его собственную карьеру. Несколько раз имя Скримджер достигало его уха, так как его было легко различить, и ещё чаще ему казалось, что он может различить имя Фрэнсис.

At length the General, as if in a hot anger, broke forth into several violent exclamations.

"Francis Vandeleur!" he cried, accentuating the last word. "Francis Vandeleur, I tell you."

The Dictator made a movement of his whole body, half affirmative, half contemptuous, but his answer was inaudible to the young man.

"Was he the Francis Vandeleur in question?" he wondered. Were they discussing the name under which he was to be married? Or was the whole affair a dream and a delusion of his own conceit and self-absorption?

Наконец генерал, будто бы в горячей ярости разразился несколькими сердитыми восклицаниями.

"Фрэнсис Венделер!" кричал он с ударением на последнее слово. "Фрэнсис Венделер, говорю я тебе."

Диктатор сделал движение всем телом, наполовину утвердительно, наполовину презрительно, но его ответ был неслышен молодому человеку.

"Не он ли этот самый Фрэнсис Венделер?" думал он. "Не осуждают ли они имя, под которым ему жениться? Или всё это было сном и иллюзией его собственного самомнения и поглощённости собой."

After another interval of inaudible talk, dissension seemed again to arise between the couple underneath the chestnut, and again the General raised his voice angrily so as to be audible to Francis.

"My wife?" he cried. "I have done with my wife for good. I will not hear her name. I am sick of her very name."

And he swore aloud and beat the table with his fist.

Ещё через некоторое время неслышного разговора разногласие, казалось, снова возникло между парой под каштаном, и снова генерал сердито повысил голос, настолько, чтобы Фрэнсис смог услышать.

"Моя жена?" кричал он. "Я разделался с моей женой навсегда. Я не услышу её имени. Мне тошно от одного её имени."

И он громко выругался и ударил по столу кулаком.

So another day had passed, and little more learnt. But the young man remembered that the tomorrow was Tuesday, and promised himself some curious discoveries. All might be well, or all might be ill; he was sure, at least, to glean some curious information, and, perhaps, by good luck, get at the heart of the mystery which surrounded his father and his family.

Прошёл ещё день, и мало что было выяснено. Но молодой человек помнил, что завтра вторник и пообещал себе некоторые любопытные открытия. Всё могло быть хорошо, или же всё могло быть плохо, по крайней мере он точно намеревался узнать что-нибудь любопытное и, возможно, при удачном стечении обстоятельств, добраться до самого сердца тайны, которая окружала его отца и семью.

As the hour of the dinner drew near many preparations were made in the garden of the house with the green blinds. That table which was partly visible to Francis through the chestnut leaves was destined to serve as a sideboard, and carried relays of plates and the materials for salad: the other, which was almost entirely concealed, had been set apart for the diners, and Francis could catch glimpses of white cloth and silver plate.

По мере того, как час обеда приближался, многочисленные приготовления производились в саду дома с зелёными жалюзи. Тому столу, который был частично виден Фрэнсису сквозь листья каштана, было суждено служить буфетом, и он нёс перемены блюд и ингридиенты для салата, другой, который был совершенно скрыт, был накрыт отдельно для обедающих, и Фрэнсис мог увидеть в просветы белую скатерть и столовое серебро.