"Well, I am an honest man, though not a very rich one. I only gave fifteen shillings for the bust, and I think you ought to know that before I take ten pounds from you.

"I am sure the scruple does you honour, Mr. Sandeford. But I have named that price, so I intend to stick to it."

"Well, it is very handsome of you, Mr. Holmes. I brought the bust up with me, as you asked me to do. Here it is."

He opened his bag, and at last we saw placed upon our table a complete specimen of that bust which we had already seen more than once in fragments.

Holmes took a paper from his pocket and laid a ten-pound note the table.

"Что ж, я честный человек, хотя и не очень богатый. Я отдал бюст только за пятнадцать шиллингов, думаю, вам следует это знать, прежде, чем я получу от Вас десять фунтов."

"Несомненно, такая щепетильность делает Вам честь, мистер Сэндфорд. Но я сам назвал эту цену и намерен придерживаться её."

"Что ж, это очень любезно с Вашей стороны, мистер Холмс. Я захватил с собой бюст, как Вы и просили меня сделать. Вот он."

Он раскрыл свою сумку и наконец мы увидели у себя на столе целый экземпляр бюста, который уже видели не раз в осколках.

Холмс достал из кармана листок бумаги и положил на стол десятифунтовую банкноту.

"You will kindy sigh that paper, Mr. Sandeford, in the presence of these witnesses. It is simply to say that you transfer every possible right that you ever had in the bust to me. I am a methodical man, you see, and you never know what turn events might take afterwards. Thank you, Mr. Sandeford; here is your money, and I wish you a very good evening."

When our visitor had disappeared, Sherlock Holmes's movements were such as to rivet our attention. He began by taking a clean white cloth from a drawer and laying it over the table. Then he placed his newly acquired bust in the centre of the cloth. Finally, he picked up his hunting-crop and struck Napoleon a sharp blow on the top of the head. The figure broke into fragments, and Holmes bent eagerly over the shattered remains. Next instant, with a loud shout of triumph he held up one splinter, in which a round, dark object was fixed like a plum in a pudding.

"Будьте любезны, подпишите эту бумагу, мистер Сэндфорд в присутствии этих свидетелей. В ней всего лишь сказано, что вы передаёте все возможные права, которыми обладали на бюст, мне. Я человек предусмотрительный, как видите, и никогда не знаешь, какой оборот могут принять события впоследствии. Благодарю Вас, мистер Сэндфорд, вот ваши деньги и желаю Вам доброго вечера."

Когда наш посетитель ушёл, действия Шерлока Холмса приковали наше внимание. Он начал с того, что достал чистую белую скатерть из ящика и накрыл ею стол. Потом он поставил свой недавно приобретённый бюст на середину скатерти. Наконец, он поднял свой охотничий хлыст и нанёс Наполеону резкой удар по макушке. бюст разбился на куски, и Холмс нетерпеливо склонился над осколками. Через минуту с громким криком победы он протянул нам один осколок, в котором был закреплён круглый тёмный предмет, похожий на изюминку в пудинге.

"Gentlemen," he cried, "let me introduce you to the famous black pearl of the Borgias."

Leatrade and I sat silent for a moment, and then, with a spontaneous impulse, we both broke at clapping, as at the well-wrought crisis of a play. A flush of colour sprang to Holmes's pale cheeks, and he bowed to us like the master dramatist who receives the homage of his audience. It was at such moments that for an instant he ceased to be a reasoning machine, and betrayed his human love for admiration and applause. The same singularly proud and reserved nature which turned away with disdain from popular notoriety was capable of being moved to its depths by spontaneous wonder and praise from a friend.

"Джентльмены," воскликнул он, "позвольте мне представить знаменитую жемчужину Борджиа."

Мы с Лестрейдом мгновение сидели молча, затем, охваченные внезапным порывом, оба взорвались аплодисментами, как удачной развязке драмы. Краска бросилась в бледные щёки Холмса, и он поклонился нам как видный драматург, принимающий почтение своих зрителей. В такие моменты он переставал быть мыслящей машиной и не мог скрыть свою любовь к восхищению и аплодисментам. Эта же необычайно скромная и сдержанная натура, которая с презрением отворачивалась от широкой известности, могла быть взволнована до глубины души внезапным удивлением и похвалой друга.