все книги

Bram Stoker 'Dracula' - Брэм Стокер 'Дракула'



Chapter 20 - Глава 20

Jonatan Harker's Journal


1 October, evening

I found Thomas Snelling in his house at Bethnal Green, but unhappily he was not in a condition to remember anything. The very prospect of beer which my expected coming had opened to him had proved too much, and he had begun too early on his expected debauch. I learned, however, from his wife, who seemed a decent, poor soul, that he was only the assistant to Smollet, who of the two mates was the responsible person.

So off I drove to Walworth, and found Mr. Joseph Smollet at home and in his shirtsleeves, taking a late tea out of a saucer. He is a decent, intelligent fellow, distinctly a good, reliable type of workman, and with a headpiece of his own.

He remembered all about the incident of the boxes, and from a wonderful dog’s-eared notebook, which he produced from some mysterious receptacle about the seat of his trousers, and which had hieroglyphical entries in thick, half-obliterated pencil, he gave me the destinations of the boxes.

There were, he said, six in the cartload which he took from Carfax and left at 197, Chicksand Street, Mile End New Town, and another six which he deposited at Jamaica Lane, Bermondsey.

If then the Count meant to scatter these ghastly refuges of his over London, these places were chosen as the first of delivery, so that later he might distribute more fully. The systematic manner in which this was done made me think that he could not mean to confine himself to two sides of London. He was now fixed on the far east of the northern shore, on the east of the southern shore, and on the south. The north and west were surely never meant to be left out of his diabolical scheme—let alone the City itself and the very heart of fashionable London in the south-west and west.

I went back to Smollet, and asked him if he could tell us if any other boxes had been taken from Carfax. He replied:

"Well, guv’nor, you’ve treated me wery ’an’some" I had given him half a sovereign "an’ I’ll tell yer all I know. I heard a man by the name of Bloxam say four nights ago in the ’Are an’ ’Ounds, in Pincher’s Alley, as ’ow he an’ his mate ’ad ’ad a rare dusty job in a old ’ouse at Purfect. There ain’t a-many such jobs as this ’ere, an’ I’m thinkin’ that maybe Sam Bloxam could tell ye summut."

Дневник Джонатана Харкера


1 октября. Вечером

Я застал Томаса Спелинга у себя в Бетнал Грине, но к несчастью, он был не в состоянии что-нибудь вспомнить. Перспектива выпить со мною стакан пива так его соблазнила, что он слишком рано принялся за желанный кутеж. Все-таки я узнал от его жены, что он был лишь помощником Смолетта, который является ответственным лицом перед фирмой.

Так что я решил поехать в Уолворф и застал мистера Джозефа Смолетта дома в одной рубашке, пьющего чай из блюдечка. Он очень скромный и умный малый, тип хорошего, добросовестного рабочего, очень толкового при этом.

Он твердо помнил весь инцидент с ящиками и, вынув из какого-то таинственного места в брюках записную книжку со странными застежками, в которой оказались иероглифические полустертые записи карандашом, сказал мне, куда были доставлены ящики.

Их было шесть, сказал он мне, на том возу, который он принял в Карфаксе и сдал в дом номер 197 по Чиксэнд-стрит, Мэйл-энд-Нью-Таун, а кроме того, еще шесть штук, которые он сдал Джамайко Лэн, Бермондси.

Если граф замыслил разбросать ящики - свои страшные пристанища - по всему Лондону, то эти два адреса наверняка лишь перевалочные пункты. Граф действовал по определенной системе, и это навело меня на мысль, что он не ограничится двумя районами. Он уже охватил восточную, юго-восточную и южную части города. И конечно, его дьявольский план не минует северные и западные районы, не говоря уж о Сити т фешенебельны кварталах на юго-западе и западе.

Я снова обратился к Смоллету, спросив его, были ли взяты еще ящики из Карфакса. Он ответил:

"Вы, дяденька, были так добры ко мне,", сказал он,имея в виду полсоверена, которые я ему дал, "что я расскажу вам все, что знаю. Несколько дней тому назад я слышал, как некий Блоксмэн рассказывал в Пинчер-аллее, что он со своим помощником сделали какое-то темное дело в каком-то старом доме в Перфмоте. Такие дела не так часто встречаются, и возможно, что Сэм Блоксмэн расскажет вам что-нибудь интересное."

I told him that if he could get me the address it would be worth another half-sovereign to him. So he gulped down the rest of his tea and stood up, saying that he was going to begin the search then and there. At the door he stopped, and said:

"Look ’ere, guv’nor, there ain’t no sense in me a-keepin’ you ’ere. I may find Sam soon, or I mayn’t; but anyhow he ain’t like to be in a way to tell ye much tonight. Sam is a rare one when he starts on the booze. If you can give me a envelope with a stamp on it, and put yer address on it, I’ll find out where Sam is to be found and post it ye tonight. But ye’d better be up arter ’im soon in the mornin’, or maybe ye won’t ketch ’im; for Sam gets off main early, never mind the booze the night afore."

This was all practical, so one of the children went off with a penny to buy an envelope and a sheet of paper, and to keep the change. When she came back, I addressed the envelope and stamped it, and when Smollet had again faithfully promised to post the address when found, I took my way to home. We’re on the track anyhow.

I am tired tonight, and want sleep. Mina is fast asleep, and looks a little too pale; her eyes look as though she had been crying. Poor dear, I’ve no doubt it frets her to be kept in the dark, and it may make her doubly anxious about me and the others. But it is best as it is. It is better to be disappointed and worried in such a way now than to have her nerve broken. The doctors were quite right to insist on her being kept out of this dreadful business.

I must be firm, for on me this particular burden of silence must rest. I shall not ever enter on the subject with her under any circumstances. Indeed, it may not be a hard task, after all, for she herself has become reticent on the subject, and has not spoken of the Count or his doings ever since we told her of our decision.

Я сказал, что если он достанет его адрес, то получит еще полсоверена. Тут он наскоро проглотил свой чай и встал, сказав, что пойдет искать его повсюду. У дверей он остановился и сказал:

"Послушайте, начальник, вам нет никакого смысла оставаться тут. Найду ли я Сэма, скоро или нет, сегодня вечером во всяком случае он вам ничего не скажет. Сэм удивительный человек, когда он пьян. Если вы мне дадите конверт с маркой и напишете на нем свой адрес, я отыщу Сэма и напишу вам сегодня же вечером. Но вам придется отправиться к нему с утра, так как Сэм встает очень рано и немедленно уходит из дома, как бы он ни был пьян накануне."

Это показалось мне разумным. Один из его детей, получив пенни, побежал за конвертом и бумагой. Я написал адрес, наклеил марку и вновь получив заверения Смоллета, что он все выполнит, отправился домой. Как бы там ни было, а мы уже идем по следам.

Я сегодня устал, и мне хочется спать. Мина крепко спит, она что-то слишком бледна, и у нее такой вид, будто она плакала. Бедняжка, я убежден, что это неведение ее терзает, и она наверное беспокоится за меня и за других. Но в данном случае мне легче видеть ее разочарованной и беспокоящейся сейчас, нежели в будущем с окончательно расстроенными нервами. Доктора  были правы, настаивая на ее изоляции от этого ужасного дела.

Надо быть твердым и нести груз этого молчания. Никогда и ни за что не буду обсуждать с ней свои проблемы. Это не так уж сложно, поскольку сама Мина избегает разговоров о графе и его деяниях с тех пор, как мы сообщили ей о своем решении.

2 October, evening

A long and trying and exciting day. By the first post I got my directed envelope with a dirty scrap of paper enclosed, on which was written with a carpenter’s pencil in a sprawling hand: 'Sam Bloxam, Korkrans, 4, Poters Cort, Bartel Street, Walworth. Ask for the port'.

I got the letter in bed, and rose without waking Mina. She looked heavy and sleepy and pale, and far from well. I determined not to wake her, but that, when I should return from this new search, I would arrange for her going back to Exeter. I think she would be happier in our own home, with her daily tasks to interest her, than in being here amongst us and in ignorance.

I only saw Dr. Seward for a moment, and told him where I was off to, promising to come back and tell the rest so soon as I should have found out anything.

I drove to Walworth and found, with some difficulty, Potter’s Court. Mr. Smollet’s spelling misled me, as I asked for Poter’s Court instead of Potter’s Court. However, when I had found the court, I had no difficulty in discovering Corcoran’s lodging-house. When I asked the man who came to the door for the 'depite', he shook his head, and said:

"I dunno ’im. There ain’t no such a person ’ere; I never ’eard of ’im in all my bloomin’ days. Don’t believe there ain’t nobody of that kind livin’ ere or anywheres."

I took out Smollet’s letter, and as I read it it seemed to me that the lesson of the spelling of the name of the court might guide me.

2 октября. Вечером

Длинный, томительный, тревожный день. С первой же почтой я получил адресованный мне конверт с вложением грязного лоскута бумаги, на котором карандашом дрожащей рукой было написано: 'Сэм Блокемэн, Коркранс, 4, Поттер Корт, Бартэлстрит, Уолворф. Спросить у Порта'.

Я получил письмо, когда еще лежал в постели, и встал, не будя Мину. Она выглядела усталой, бледной и не совсем здоровой. Я решил не будить ее и, вернувшись со своих новых поисков, отправить ее в Эксэтер. Мне кажется, что дома, занимаясь своей повседневной работой, она будет лучше себя чувствовать, чем здесь, среди нас, да еще в полном неведении относительно того, что происходит.

Я встретил доктора Сьюарда и сказал ему, куда ухожу, обещав вскоре вернуться и рассказать ему и остальным, как только что-нибудь разузнаю.

В Уолворте не без труда отыскал Поттер-Корт - орфография мистера Смоллета ввела меня в заблуждение: я спрашивал Прутер-Корт вместо Поттер-Корт. Зато меблированные комнаты 'Коркоран' нашел легко. Человек, открывший мне дверь, на вопрос о Порте  покачал головой и ответил:

"Не знаю. Да здесь такого и нет. Впервые слышу. Думаю, что и поблизомти таких нет."

Я, достав письмо Смоллета, перечитал его, учел урок правописания слова 'Поттерс', и спросил:

"What are you?" I asked.

"I’m the porter," he answered.

I saw at once that I was on the right track; phonetic spelling had again misled me. A half-crown tip put the porter’s knowledge at my disposal, and I learned that Mr. Bloxam, who had slept off the remains of his beer on the previous night at Corcoran’s, had left for his work at Poplar at five o’clock that morning. He could not tell me where the place of work was situated, but he had a vague idea that it was some kind of a 'new-fangled ware’us'; and with this slender clue I had to start for Poplar.

It was twelve o’clock before I got any satisfactory hint of such a building, and this I got at a coffee-shop, where some workmen were having their dinner. One of these suggested that there was being erected at Cross Angel Street a new 'cold storage' building; and as this suited the condition of a 'new-fangled ware’us', I at once drove to it.

"А вы кто?"

"Я - портье," ответил он.

Понятно, орфография вновь чуть было не сбила меня с толку, но теперь я на верном пути. За полкроны портье рассказал мне, что мистер Блоксем, проспавшись после выпитого накануне в 'Коркоране' пива, в пять утра отправился на работу в Поплар. Точного адреса портье не знал, но смутно помнил, что это 'какой-то новый товарный склад'. Руководствуясь этой тонкой ниточкой, я отправился в Поплар.

Было около двенадцати часов, когда я, ничего не найдя, зашел в кафе, где обедали несколько рабочих. Один из них утверждал, что на Кросс Энджэл стрит строят новый холодный амбар для нового товарного склада. Я немедленно поехал туда.

An interview with a surly gatekeeper and a surlier foreman, both of whom were appeased with the coin of the realm, put me on the track of Bloxam; he was sent for on my suggesting that I was willing to pay his day’s wages to his foreman for the privilege of asking him a few questions on a private matter. He was a smart enough fellow, though rough of speech and bearing.

When I had promised to pay for his information and given him an earnest, he told me that he had made two journeys between Carfax and a house in Piccadilly, and had taken from this house to the latter nine great boxes—'main heavy ones'—with a horse and cart hired by him for this purpose. I asked him if he could tell me the number of the house in Piccadilly, to which he replied:

"Well, guv’nor, I forgits the number, but it was only a few doors from a big white church or somethink of the kind, not long built. It was a dusty old ’ouse, too, though nothin’ to the dustiness of the ’ouse we tooked the bloomin’ boxes from."

"How did you get into the houses if they were both empty?"

"There was the old party what engaged me a-waitin’ in the ’ouse at Purfleet. He ’elped me to lift the boxes and put them in the dray. Curse me, but he was the strongest chap I ever struck, an’ him a old feller, with a white moustache, one that thin you would think he couldn’t throw a shadder."

How this phrase thrilled through me!

"Why, ’e took up ’is end o’ the boxes like they was pounds of tea, and me a-puffin’ an’ a-blowin’ afore I could up-end mine anyhow—an’ I’m no chicken, neither."

"How did you get into the house in Piccadilly?" I asked.

"He was there too. He must ’a’ started off and got there afore me, for when I rung of the bell he kem an’ opened the door ’isself an’ ’elped me to carry the boxes into the ’all."

"The whole nine?" I asked.

"Yus; there was five in the first load an’ four in the second. It was main dry work, an’ I don’t so well remember ’ow I got ’ome."

I interrupted him: "Were the boxes left in the hall?"

"Yus; it was a big ’all, an’ there was nothin’ else in it."

I made one more attempt to further matters:

"You didn’t have any key?""

Never used no key nor nothink. The old gent, he opened the door ’isself an’ shut it again when I druv off. I don’t remember the last time—but that was the beer."

"And you can’t remember the number of the house?”

"No, sir. But ye needn’t have no difficulty about that. It’s a ’igh ’un with a stone front with a bow on it, an’ ’igh steps up to the door. I know them steps, ’avin’ ’ad to carry the boxes up with three loafers what come round to earn a copper. The old gent give them shillin’s, an’ they seein’ they got so much, they wanted more; but ’e took one of them by the shoulder and was like to throw ’im down the steps, till the lot of them went away cussin’."

Беседа со сторожем и главным приказчиком – я наградил их обоих звонкой монетой – навела меня на след Блоксмэна; я обещал уплатить ему его поденную плату, и он пошел к своему начальнику спросить разрешения поговорить со мной. Он был довольно видный малый, хотя немного грубый в разговоре и манерах.

Когда я дал ему задаток, обещав заплатить за сведения, он сказал мне, что дважды ездил из Карфакса в какой-то дом на Пикадилли и отвез туда девять больших ящиков – 'невероятно тяжелых' – на специально нанятых лошади и повозке. Я спросил о номере дома на Пикадилли, на что он ответил:

"Номер-то, дяденька, я забыл, но это всего в нескольких шагах от большой, недавно выстроенной белой церкви или чего-то в том же роде. Дом старый и пыльный, хотя в сравнении с тем проклятым домом, откуда ящики взяты, он не такой запущенный."

"Как же вы попали в эти дома, раз они пустые?"

"В доме в Пэрфлитс меня встретил старый господин, он же помог мне поднять ящики и поставить на телегу. Черт подери, это был самый здоровый парень, которого я когда-либо видел, а ведь такой старый, с седыми усами, и такой тощий, что даже тени не отбрасывал."

Как же эта фраза меня взволновала!

"Представьте, он поднял свой конец ящика с такой легкостью, точно это был фунт чаю, между тем как я, задыхаясь и обливаясь потом, с трудом поднял свой, а ведь я тоже не цыпленок."

"Как же вы вошли в дом на Пикадилли?" спросил я.

"Там был он же. Он, должно быть, вышел и пришел туда раньше и сам открыл мне дверь и помог внести ящики в переднюю."

"Все девять?" спросил я.

"Да, на первой телеге их было пять, а на второй четыре. Это был ужасно тяжелый труд, и я даже не помню, как попал домой."

"Что же, вы оставили ящики в холле?" прервал я его.

"Да, это была большая передняя, совершенно пустая."

Я сделал еще одну попытку разузнать дальнейшее.

"А ключей у вас не было никаких?"

"Мне не нужно было ни ключей, ни чего-нибудь другого, потому что старик сам открыл дверь и сам закрыл ее за мною, когда я перенес все на место. Я не помню всего точно – проклятое пиво!"

"И не можете вспомнить номер дома?"

"Нет, сэр, но вы и так сможете легко найти его. Такой высокий дом с каменным фасадом и аркой наверху, с высокими ступенями перед дверьми. Я хорошо помню эти ступени, по ним я и таскал ящики вместе с тремя бродягами, жаждавшими получить на чай. Старик дал им по шиллингу; видя, что им так много дают, они стали требовать еще, тогда старик схватил одного из них за плечо, собираясь спустить его с лестницы, и только тогда они ушли, ругаясь."

I thought that with this description I could find the house, so, having paid my friend for his information, I started off for Piccadilly. I had gained a new painful experience; the Count could, it was evident, handle the earth-boxes himself. If so, time was precious; for, now that he had achieved a certain amount of distribution, he could, by choosing his own time, complete the task unobserved.

At Piccadilly Circus I discharged my cab, and walked westward; beyond the Junior Constitutional I came across the house described, and was satisfied that this was the next of the lairs arranged by Dracula. The house looked as though it had been long untenanted.

It was evident that up to lately there had been a large notice-board in front of the balcony; it had, however, been roughly torn away, the uprights which had supported it still remaining. I remembered my experience of the investigation and purchase of Carfax, and I could not but feel that if I could find the former owner there might be some means discovered of gaining access to the house.

There was at present nothing to be learned from the Piccadilly side, and nothing could be done; so I went round to the back to see if anything could be gathered from this quarter.

I asked one or two of the grooms and helpers whom I saw around if they could tell me anything about the empty house. One of them said that he heard it had lately been taken, but he couldn’t say from whom. He told me, however, that up to very lately there had been a notice-board of 'For Sale' up, and that perhaps Mitchell, Sons, & Candy, the house agents, could tell me something, as he thought he remembered seeing the name of that firm on the board.

I did not wish to seem too eager, or to let my informant know or guess too much, so, thanking him in the usual manner, I strolled away. It was now growing dusk, and the autumn night was closing in, so I did not lose any time. Having learned the address of Mitchell, Sons, & Candy from a directory at the Berkeley, I was soon at their office in Sackville Street. The gentleman who saw me was particularly suave in manner, but uncommunicative in equal proportion.

Я решил, что узнал вполне достаточно, чтобы найти тот дом, и заплатив своему новому приятелю за сведения, поехал на Пикадилли. Тут пришла мне в голову новая неприятная мысль: граф ведь сам мог убрать эти ящики. Если так, то время дорого, поскольку теперь он может перевезти их так, что никто ничего не заметит.

У цирка Пикадилли я отпустил кэб и пошел пешком. Недалеко от белой церкви я увидел дом, похожий на тот, что описывал Блоксмэн, - еще одно логово Дракулы. У дома был такой запущенный вид, словно в нем давно уже никто не жил.

Очевидно, что до недавнего времени на балконе была доска объявлений, но ее грубо оторвали; остались только стойки, на которых она держалась. Мой опыт расследования и покупки дома в Карфаксе подсказывал, что если разыскать прежнего владельца, найдутся и способы попасть в дом.

В Пикадилли мне больше нечего было делать, так что я обошел дом с задней стороны, чтобы посмотреть, не узнаю ли я тут еще чего-нибудь.

На Пикадилли я расспрашивал грумов и их помощников, не могут ли они что-нибудь рассказать о пустующем доме. Один из них сказал, что, по слухам, его недавно заняли, но неизвестно, кто. Он сказал еще, что раньше тут висело объявление о продаже дома и что, может быть, Митчел, сыновья и Кэнди, агенты, которым была поручена продажа, что-нибудь и смогут сказать по этому поводу, так как, насколько он помнит, он видел название этой фирмы на объявлении.

Я старался не показывать вида, настолько мне эти было важно; и поблагодарив его, как обычно, пошел дальше. Наступили сумерки, близился осенний вечер, так что я не хотел терять времени. Разыскав в адресной книге адрес Митчел и Кэнди в Беркли, я немедленно отправился к ним в контору на Сэквил-стрит. Господин, встретивший меня, был невероятно любезен, но настолько же необщителен.

Having once told me that the Piccadilly house—which throughout our interview he called a 'mansion'—was sold, he considered my business as concluded. When I asked who had purchased it, he opened his eyes a thought wider, and paused a few seconds before replying:

"It is sold, sir."

"Pardon me," I said, with equal politeness, "but I have a special reason for wishing to know who purchased it."

Again he paused longer, and raised his eyebrows still more.

"It is sold, sir," was again his laconic reply.

"Surely," I said, "you do not mind letting me know so much."

"But I do mind," he answered. "The affairs of their clients are absolutely safe in the hands of Mitchell, Sons, & Candy."

This was manifestly a prig of the first water, and there was no use arguing with him. I thought I had best meet him on his own ground, so I said:

"Your clients, sir, are happy in having so resolute a guardian of their confidence. I am myself a professional man." Here I handed him my card. "In this instance I am not prompted by curiosity; I act on the part of Lord Godalming, who wishes to know something of the property which was, he understood, lately for sale."

These words put a different complexion on affairs. He said:

Сказав, что дом на Пикадилли продан - он называл его 'особняк' -, он посчитал вопрос исчерпанным. Когда я спросил, кто его купил, он широко раскрыл глаза, немного помолчал и ответил:

"Он продан, сэр."

"Прошу извинения," сказал я так же любезно, "но по особо важным причинам мне необходимо знать, кто его купил."

Он помолчал, затем, еще выше подняв брови, снова лаконично повторил:

"Он продан, сэр," снова последовал лаконичный ответ.

"Неужели," сказал я, "вы больше ничего мне не скажете?"

"Нет, ничего," ответил он. "Дела клиентов Митчел, сыновья и Кэнди находятся в верных руках."

Да, это чистейшей воды бюрократ, спорить сним не имело смысла, поэтому я решил перейти на язык близких ему понятий.

"Счастливы ваши клиенты, что у них такой хороший поверенный, ревностно стоящий на страже их интересов. Я сам юрист." Тут я подал ему свою визитную карточку." В данном случае я действую не из простого любопытства а по поручению лорда Годалминга, желающего узнать кое-какие подробности относительно того имущества, которое, как ему показалось, недавно продавалось."

Эти слова изменили дело. Он сказал:

"I would like to oblige you if I could, Mr. Harker, and especially would I like to oblige his lordship. We once carried out a small matter of renting some chambers for him when he was the Honourable Arthur Holmwood. If you will let me have his lordship’s address I will consult the House on the subject, and will, in any case, communicate with his lordship by tonight’s post. It will be a pleasure if we can so far deviate from our rules as to give the required information to his lordship."

I wanted to secure a friend, and not to make an enemy, so I thanked him, gave the address at Dr. Seward’s and came away. It was now dark, and I was tired and hungry. I got a cup of tea at the Aërated Bread Company and came down to Purfleet by the next train.

I found all the others at home. Mina was looking tired and pale, but she made a gallant effort to be bright and cheerful, it wrung my heart to think that I had had to keep anything from her and so caused her inquietude. Thank God, this will be the last night of her looking on at our conferences. It took all my courage to hold to the wise resolution of keeping her out of our grim task.

She seems somehow more reconciled; or else the very subject seems to have become repugnant to her, for when any accidental allusion is made she actually shudders. I am glad we made our resolution in time.

I could not tell the others of the day’s discovery till we were alone; so after dinner—followed by a little music to save appearances even amongst ourselves—I took Mina to her room and left her to go to bed.

The dear girl was more affectionate with me than ever, and clung to me as though she would detain me; but there was much to be talked of and I came away. Thank God, the ceasing of telling things has made no difference between us.

"Если бы я мог, то охотно оказал бы вам услугу, в особенности его светлости. Мы исполняли его поручения и, между прочим, сняли для него несколько комнат, когда он был еще Артуром Холмвудом. Если хотите, оставьте его адрес, я поговорю с представителями фирмы по этому поводу и, во всяком случае, сегодня же напишу его светлости. Если будет возможно, я с удовольствием отступлю от наших правил и сообщу необходимые его светлости сведения."

Мне необходимо было заручиться другом, а не врагом, так что я дал адрес доктора Сьюарда и ушел. Уже стемнело; я порядком устал и проголодался. В 'Аэро-Брэд компани' я выпил чашку чаю и следующим поездом выехал в Пэрфлит.

Все были дома: Мина выглядела усталой и бледной, но старалась казаться оживленной и веселой. У меня сжималось сердце оттого, что я должен что-то скрывать о нее и быть причиной ее беспокойства. Слава богу, завтра она в последний раз будет наблюдать, как мы совещаемся. От меня потребовалось все мое мужество, чтобы сдержать слово и отлучить ее от нашего зловещего дела.

Но она как будто смирилась, более того, по-моему, сама эта тема неприятна ей - любой случайный намек вызывает у не содрогание. Да, мы вовремя приняли решение.

Я не мог рассказать остальным о своих последних открытиях, приходилось ждать, пока уйдет Мина. После обеда мы немного музицировали, чтобы отвлечься от окружающего нас ужаса, а затем я проводил Мину в спальню и попросил ее лечь спать.

Моя дорогая девочка особенно ласковой и ни за что не хотела меня отпускать, но мне нужно было еще о многом переговорить с друзьями, и я ушел. Слава Богу, наши отношения нисколько не изменились оттого, что мы не во все посвящаем друг друга.

When I came down again I found the others all gathered round the fire in the study. In the train I had written my diary so far, and simply read it off to them as the best means of letting them get abreast of my own information; when I had finished Van Helsing said:

"This has been a great day’s work, friend Jonathan. Doubtless we are on the track of the missing boxes. If we find them all in that house, then our work is near the end. But if there be some missing, we must search until we find them. Then shall we make our final coup, and hunt the wretch to his real death."

We all sat silent awhile and all at once Mr. Morris spoke:

"Say! how are we going to get into that house?"

"We got into the other," answered Lord Godalming quickly.

"But, Art, this is different. We broke house at Carfax, but we had night and a walled park to protect us. It will be a mighty different thing to commit burglary in Piccadilly, either by day or night. I confess I don’t see how we are going to get in unless that agency duck can find us a key of some sort; perhaps we shall know when you get his letter in the morning."

Lord Godalming’s brows contracted, and he stood up and walked about the room. By-and-by he stopped and said, turning from one to another of us:

"Quincey’s head is level. This burglary business is getting serious; we got off once all right; but we have now a rare job on hand—unless we can find the Count’s key basket."

As nothing could well be done before morning, and as it would be at least advisable to wait till Lord Godalming should hear from Mitchell’s, we decided not to take any active step before breakfast time. For a good while we sat and smoked, discussing the matter in its various lights and bearings; I took the opportunity of bringing this diary right up to the moment. I am very sleepy and shall go to bed....

Mina sleeps soundly and her breathing is regular. Her forehead is puckered up into little wrinkles, as though she thinks even in her sleep. She is still too pale, but does not look so haggard as she did this morning. Tomorrow will, I hope, mend all this; she will be herself at home in Exeter. Oh, but I am sleepy!

Вернувшись, я застал всех друзей собравшимися у камина в кабинете. В поезде я все точно записал в дневник, так что мне пришлось только прочесть им свою запись: когда я кончил, Ван Хельcинг сказал:

"Немало, однако, пришлось вам потрудиться, друг Джонатан. Но зато теперь мы наверняка напали на след пропавших ящиков. Если все они найдутся в том доме, то и делу скоро конец. Но если некоторых из них не окажется, то придется снова отправляться на поиски, пока мы не найдем все ящики. После чего нам останется лишь одно – заставить этого негодяя умереть естественной смертью."

Мы сидели молча, как вдруг мистер Моррис спросил:

"Скажите, как мы попадем в этот дом?"

"Но попали же мы в первый," быстро ответил лорд Годалминг.

"Артур, это большая разница. Мы взломали дом в Карфаксе, но тогда мы находились под защитой ночи и загороженного стеною парка. Взломать дом а Пикадилли будет гораздо труднее, безразлично, днем или ночью. Я очень сомневаюсь, что нам удастся туда попасть, если этот селезень-агент не достанет нам каких-либо ключей; может быть, завтра мы получим от него письмо, тогда все разъяснится."

Лорд Годалминг нахмурился и мрачно зашагал взад и вперед по комнате. Затем постепенно замедляя шаги, он остановился и, обращаясь по очереди к каждому из нас, сказал:

"Квинси прав. Взлом помещения вещь слишком серьезная; один раз сошло великолепно, но в данном случае это более сложно. Разве только мы найдем ключи от дома у графа."

Так как до утра мы ничего не могли предпринять и приходилось ждать письма Митчела, мы решили устроить передышку до завтрака. Мы довольно долго сидели, курили, обсудили этот вопрос со всех сторон и разошлись. Я воспользовался случаем и записал все в дневник; теперь мне страшно хочется спать, пойду и лягу.

Мина крепко спит, дышит ровно. Немного морщит лоб, как будто думает даже во сне. Она еще слишком бледна, но не выглядит такой измученной, как утром. Завтра, я надеюсь, все образуется. Дома в Эксетере она придет в себя. Как же хочется спать!

Dr. Seward’s Diary

1 October

I am puzzled afresh about Renfield. His moods change so rapidly that I find it difficult to keep touch of them, and as they always mean something more than his own well-being, they form a more than interesting study.

This morning, when I went to see him after his repulse of Van Helsing, his manner was that of a man commanding destiny. He was, in fact, commanding destiny—subjectively. He did not really care for any of the things of mere earth; he was in the clouds and looked down on all the weaknesses and wants of us poor mortals. I thought I would improve the occasion and learn something, so I asked him:

"What about the flies these times?"

He smiled on me in quite a superior sort of way—such a smile as would have become the face of Malvolio—as he answered me:

"The fly, my dear sir, has one striking feature; its wings are typical of the aërial powers of the psychic faculties. The ancients did well when they typified the soul as a butterfly!"

I thought I would push his analogy to its utmost logically, so I said quickly:

"Oh, it is a soul you are after now, is it?"

His madness foiled his reason, and a puzzled look spread over his face as, shaking his head with a decision which I had but seldom seen in him, he said:

"Oh, no, oh no! I want no souls. Life is all I want." Here he brightened up; "I am pretty indifferent about it at present. Life is all right; I have all I want. You must get a new patient, doctor, if you wish to study zoöphagy!"

This puzzled me a little, so I drew him on:"

"Then you command life; you are a god, I suppose?"

He smiled with an ineffably benign superiority.

"Oh no! Far be it from me to arrogate to myself the attributes of the Deity. I am not even concerned in His especially spiritual doings. If I may state my intellectual position I am, so far as concerns things purely terrestrial, somewhat in the position which Enoch occupied spiritually!"

Дневник доктора Сьюарда

1 октября

Рэнфилд снова меня беспокоит. Его настроения меняются так быстро, что я не всегда успеваю понять их, а поскольку за всем этим кроется нечто большее, чем его личное душевное состояние, наблюдение за ним представляет несомненный интерес.

Сегодня утром я зашел к нему после того, как он выгнал Ван Хельсинга, - у него был такой вид, как будто он вершит судьбами. Он действительно вершит судьбами, но по-своему. Земные суетные дела его не трогают, он парит в облаках и взирает свысока на нас, несчастных смертных и на наши слабости. Чтобы выяснить ситуацию, я спросил его:

"Как теперь насчет мух?"

Он свысока улыбнулся мне - так, наверное, улыбался Мальволио - и ответил:

"У мухи, уважаемый сэр, есть одна поразительная особенность - она, как и душа, обладает крыльями. Древние греки были совершенно правы, назвав душу и бабочку одним словом."

Я решил довести его аналогию до логического завершения и быстро спросил:

"Значит, теперь ваша цель - души?"

Его разум, конечно, затуманен безумием, на лице появилось озадаченное выражение, и с необычной для себя решительностью он покачал головой и сказал:

"О нет, нет, нет! Души мне не нужны. Жизнь - вот все, что мне надо." Тут он оживился. "Хотя теперь меня это не трогает. С жизнью все в порядке; у меня есть все необходимое. Ищите себе нового пациента, доктор, если вас интересуют зоофаги!"

Это немного удивило меня, и я постарался разговорить его:

"Значит, теперь вы распоряжаетесь жизнью; вы что же - Бог?"

Он улыбнулся с едва заметным снисходительным превосходством:

"О нет! Я далек от того, чтобы приписывать себе качества Бога. Да меня, собственно, не очень и привлекает Его творение. Моя позиция по отношению к сугубо земным делам, пожалуй, аналогична позиции Еноха!"

I could not at the moment recall Enoch’s appositeness; so I had to ask a simple question, though I felt that by so doing I was lowering myself in the eyes of the lunatic:"

And why with Enoch?"

"Because he walked with God."

I could not see the analogy, but did not like to admit it; so I harked back to what he had denied:

"So you don’t care about life and you don’t want souls. Why not?"

I put my question quickly and somewhat sternly, on purpose to disconcert him. The effort succeeded; for an instant he unconsciously relapsed into his old servile manner, bent low before me, and actually fawned upon me as he replied:

"I don’t want any souls, indeed, indeed! I don’t. I couldn’t use them if I had them; they would be no manner of use to me. I couldn’t eat them or..." He suddenly stopped and the old cunning look spread over his face, like a wind-sweep on the surface of the water. "And doctor, as to life, what is it after all? When you’ve got all you require, and you know that you will never want, that is all. I have friends—good friends—like you, Dr. Seward."This was said with a leer of inexpressible cunning. "I know that I shall never lack the means of life!"

I think that through the cloudiness of his insanity he saw some antagonism in me, for he at once fell back on the last refuge of such as he—a dogged silence. After a short time I saw that for the present it was useless to speak to him. He was sulky, and so I came away.

Later in the day he sent for me. Ordinarily I would not have come without special reason, but just at present I am so interested in him that I would gladly make an effort. Besides, I am glad to have anything to help to pass the time. Harker is out, following up clues; and so are Lord Godalming and Quincey.

Что там в Библии говорилось о Енохе, я не помнил и вынужден был задать вопрос, хотя чувствовал, что тем самым умаляю себя в глазах безумца:

"А почему Еноха?"

"Потому что он был взят Богом."

Я не смог увидеть аналогию, но не стал признаваться, а вернулся к более ясному:

"Значит, жизнь вас не трогает и души вам не нужны. Но почему?"

Я задал вопрос намеренно быстро в лоб, чтобы смутить его. И преуспел. на минуту он вернулся к своему обычному подобострастию, льстиво изогнувшись передо мной:

"Не надо мне никаких душ, это правда, правда! Не надо! Я просто и не знал бы, что с ними делать; какая мне от них польза? Я не смог бы их есть или..." Тут он замолчал, и по лицу его, как дуновение ветра по поверхности воды, скользнуло хитрое выражение. "Эх, доктор, а, в конце концов, что такое жизнь? Иметь все, что необходимо, знать, что никогда ни в чем не будешь нуждаться, - вот и все. У меня есть друзья, например вы, доктор Сьюворд." Это сопровождалось невыразимо лукавым взглядом. "Я знаю, что никогда не буду ни в чем нуждаться."

Я думаю, что сквозь облачность своего безумия он видел во мне некоторое противостояние, потому что вдруг замолчал, будто в убежище укрылся. Через некоторое время я понял, что говорить с ним бесполезно. Он был не в духе, и я ушел.

Позднее, в тот же день он послал за мной.  Обычно я бы не пошел без особой причины, но сейчас я испытываю к нему повышенный интерес, так что с удовольствием приложу усилия. Кроме того, меня обрадовала возможность заполнить время: Харкера, Годалминга и Квинси не было дома.

Van Helsing sits in my study poring over the record prepared by the Harkers; he seems to think that by accurate knowledge of all details he will light upon some clue. He does not wish to be disturbed in the work, without cause.

I would have taken him with me to see the patient, only I thought that after his last repulse he might not care to go again. There was also another reason: Renfield might not speak so freely before a third person as when he and I were alone.

I found him sitting out in the middle of the floor on his stool, a pose which is generally indicative of some mental energy on his part. When I came in, he said at once, as though the question had been waiting on his lips:

"What about souls?"

It was evident then that my surmise had been correct. Unconscious cerebration was doing its work, even with the lunatic. I determined to have the matter out.

"What about them yourself?" I asked.

He did not reply for a moment but looked all round him, and up and down, as though he expected to find some inspiration for an answer.

"I don’t want any souls!" he said in a feeble, apologetic way.

The matter seemed preying on his mind, and so I determined to use it—to 'be cruel only to be kind'. So I said:

"You like life, and you want life?"

"Oh yes! but that is all right; you needn’t worry about that!"

"But," I asked, "how are we to get the life without getting the soul also?" This seemed to puzzle him, so I followed it up: "A nice time you’ll have some time when you’re flying out there, with the souls of thousands of flies and spiders and birds and cats buzzing and twittering and miauing all round you. You’ve got their lives, you know, and you must put up with their souls!"

Ван Хельсинг уединился в кабинете и изучал материалы, собранные Харкерами в надежде, что пристальный анализ всех деталей прольет дополнительный свет на ситуацию, и просил не беспокоить его без причины.

Я бы взял его с собой, чтобы вместе посмотреть пациента, но подумал, что после неприятностей последнего визита он едва ли захочет опять пойти. Но и Ренфилд, скорее всего, не станет говорить открыто в присутствии третьего человека.

Я нашел его сидящим посреди комнаты на табурете в позе, обычно присущей ему в состоянии сильного возбуждения. Когда я вошел, он тут же спросил - вопрос будто висел у него на кончике языка:

"Как насчет душ?"

Очевидно, моя догадка была правильной: подсознательное осмысливание делало свое дело, даже с сумасшедшим. Я решил разобраться.

"А вы что об этом думаете," спросил я.

Он ответил не сразу - оглядывался по сторонам, смотрел вверх, вниз, будто искал подсказки.

"Не нужны мне никакие души!" сказал он слабым, извиняющимся голосом.

"Но этот вопрос явно занимал его, и я решил слегка нажать - 'верша добро, я должен быть жесток'." Поэтому спросил:

"Значит, вы любите жизнь и нуждаетесь в ней?"

"О да! Но с этим все в порядке, не беспокойтесь!"

"Но как же можно заполучить жизнь, не прихватив при этом души?" Это вроде озадачило его и я продолжал: "Чудное время настанет для вас, когда вы полетите туда в окружении душ тысяч мух, пауков, птиц и кошек, жужжащих, чирикающих и мяукающих. Вы отобрали у них жизнь, и вам придется держать ответ за их души!"

Something seemed to affect his imagination, for he put his fingers to his ears and shut his eyes, screwing them up tightly just as a small boy does when his face is being soaped. There was something pathetic in it that touched me; it also gave me a lesson, for it seemed that before me was a child—only a child, though the features were worn, and the stubble on the jaws was white.

It was evident that he was undergoing some process of mental disturbance, and, knowing how his past moods had interpreted things seemingly foreign to himself, I thought I would enter into his mind as well as I could and go with him. The first step was to restore confidence, so I asked him, speaking pretty loud so that he would hear me through his closed ears:

"Would you like some sugar to get your flies round again?"

He seemed to wake up all at once, and shook his head. With a laugh he replied:

"Not much! flies are poor things, after all!" After a pause he added, "But I don’t want their souls buzzing round me, all the same."

"Or spiders?" I went on.

Видимо, это произвело на него впечатление: он заткнул пальцами уши и зажмурил глаза, как маленький мальчик, которому намыливают лицо. Это тронуло меня, напомнив, что, в сущности, я и имею дело с ребенком - только у этого ребенка измученное жизнью лицо и седая щетина на щеках.

Было очевидно, что больной утратил душевное равновесие, и, зная, как трудно он воспринимает чуждые ему представления, я решил попытаться вместе с ним пройти этот путь. Прежде всего нужно было восстановить его доверие, поэтому я спросил довольно громко, чтобы он расслышал  меня сквозь заткнутые уши:

"Вам не нужен сахар для мух?"

Он как будто сразу проснулся и покачал головой. Смеясь, он ответил:

"Ни в коем случае! В конце концов, мухи - несчастные создания." И, помолчав, добавил: "К тому же не хочу, чтобы их души жужжали вокруг меня."

"А пауки?" продолжил я.

"Blow spiders! What’s the use of spiders? There isn’t anything in them to eat or" he stopped suddenly, as though reminded of a forbidden topic.

"So, so!" I thought to myself, "this is the second time he has suddenly stopped at the word 'drink'; what does it mean?''

Renfield seemed himself aware of having made a lapse, for he hurried on, as though to distract my attention from it:

"I don’t take any stock at all in such matters. 'Rats and mice and such small deer', as Shakespeare has it, ‘chicken-feed of the larder’ they might be called. I’m past all that sort of nonsense. You might as well ask a man to eat molecules with a pair of chop-sticks, as to try to interest me about the lesser carnivora, when I know of what is before me."

"I see," I said. "You want big things that you can make your teeth meet in? How would you like to breakfast on elephant?"

"What ridiculous nonsense you are talking!"

"Ну этих пауков! Какая польза от пауков? Ни поесть, ни..." Тут он внезапно замолчал, как будто коснулся запретной темы.

"Вот так так!" подумал я. "Второй раз он вдруг замолкает на слове 'пить', что это значит?"

Ренфилд, казалось, понял свое упущение и засуетился, стараясь отвлечь мое внимание:

"Да все это гроша ломаного не стоит. 'Крысы, мыши т прочие твари', как сказано у Шекспира, их можно назвать 'трусливым содержимым кладовых'. Вся эта чепуха для меня - в прошлом. Вы можете с равным успехом просить человека есть молекулы палочками и пытаться заинтересовать меня низшими плотоядными; я-то знаю, что меня ждет."

"Понимаю," хмыкнул я. "Вам хочется чего-то покрупнее, во что можно вонзить зубы? Как насчет слона на завтрак?"

"Что за вздор вы говорите!"

"I wonder," I said reflectively, "what an elephant’s soul is like!"

The effect I desired was obtained, for he at once fell from his high-horse and became a child again.

"I don’t want an elephant’s soul, or any soul at all!" he said. For a few moments he sat despondently. Suddenly he jumped to his feet, with his eyes blazing and all the signs of intense cerebral excitement. "To hell with you and your souls!" he shouted. "Why do you plague me about souls?"

He looked so hostile that I thought he was in for another homicidal fit, so I blew my whistle. The instant, however, that I did so he became calm, and said apologetically:

"Forgive me, Doctor; I forgot myself. You do not need any help. I am so worried in my mind that I am apt to be irritable. If you only knew the problem I have to face, and that I am working out, you would pity, and tolerate, and pardon me. Pray do not put me in a strait-waistcoat. I want to think and I cannot think freely when my body is confined. I am sure you will understand!"

He had evidently self-control; so when the attendants came I told them not to mind, and they withdrew. Renfield watched them go; when the door was closed he said, with considerable dignity and sweetness:

"Интересно," произнес я задумчиво, "какая душа у слона?"

"И снова преуспел - он упал со своих высот и стал как ребенок."

"Не хочу никаких душ - ни слоновей, ни любой другой!" сказал он. Затем несколько минут он подавленно молчал. Внезапно он вскочил со сверкающими глазами и всеми признаками крайнего волнения. "К черту ваши души!" закричал он. "Что вы мне надоедаете с этими душами?"

Он с такой ненавистью посмотрел на меня, что я невольно подумал о возможности нового покушения и свистнул в свисток. Однако он в ту же секунду успокоился и сказал, извиняясь:

"Извините, доктор, я забылся. Вам не нужна помощь. Я так взволнован, что легко выхожу из себя. Если бы вы знали, какая передо мной стоит проблема, что мне предстоит решить, вы бы пожалели и простили меня, проявив терпимость. Пожалуйста, не надевайте на меня смирительную рубашку, я не могу свободно думать, когда тело сковано по рукам и ногам. Уверен, в меня поймете!"

Больной явно владел собой. Поэтому я успокоил и отпустил прибежавших санитаров. Ренфилд посмотрел им вслед, и, когда дверь за ними закрылась, он сказал с достоинством и теплотой:

"Dr. Seward, you have been very considerate towards me. Believe me that I am very, very grateful to you!"

I thought it well to leave him in this mood, and so I came away. There is certainly something to ponder over in this man’s state. Several points seem to make what the American interviewer calls 'a story', if one could only get them in proper order. Here they are:

Will not mention 'drinking'. Fears the thought of being burdened with the 'soul' of anything. Has no dread of wanting 'life' in the future. Despises the meaner forms of life altogether, though he dreads being haunted by their souls.

Logically all these things point one way! He has assurance of some kind that he will acquire some higher life. He dreads the consequence—the burden of a soul. Then it is a human life he looks to!

And the assurance...?

Merciful God! the Count has been to him, and there is some new scheme of terror afoot!



I went after my round to Van Helsing and told him my suspicion. He grew very grave; and, after thinking the matter over for a while asked me to take him to Renfield. As we came to the door we heard the lunatic within singing gaily, as he used to do in the time which now seems so long ago. When we entered we saw with amazement that he had spread out his sugar as of old; the flies, lethargic with the autumn, were beginning to buzz into the room.

We tried to make him talk of the subject of our previous conversation, but he would not attend. He went on with his singing, just as though we had not been present. He had got a scrap of paper and was folding it into a note-book. We had to come away as ignorant as we went in. His is a curious case indeed; we must watch him tonight.

"Доктор Сьюворд, вы иак внимательны ко мне. Поверьте, я очень-очень вам благодарен!"

Решив, что лучше расстаться с ним на этой ноте, я ушел. В этом человеке есть кое-что, над чем стоит подумать. А именно:

он остерегается употреблять слово 'пить', боится быть обременен чье-то душой, не боится 'жизни' в будущем, презирает все низшие формы жизни, хотя и опасается, что их души будут его преследовать.

Логически все это - свидетельства одного и того же! Он уверен, что обретает некую высшую жизнь. и боится последствий - бремени души. Значит, его интересует человеческая жизнь!

А почему он так уверен?

Боже милосердный! У него был граф, и затевается какое-то новое скверное дело!



Я пришел к Ван Хельсингу и рассказал ему о своих подозрениях. Он стал очень серьезным, потом некоторое время размышлял и попросил отвести его к Ренфилду. Подойдя к двери палаты, мы услышали - больной весело, как прежде, поет. Мы вошли и с изумлением увидели, что он сыплет на подоконник сахар, как раньше. По-осеннему вялые мухи начали слетаться в палату.

Мы попытались навести его на тему нашего последнего разговора, но он не реагировал и продолжал петь, будто нас в комнате не было. Достав клочок бумаги, он вложил его в свою записную книжку. А мы так и ушли ни с чем. Да, интересный он экземпляр, сегодня ночью надо за ним понаблюдать.

Letter, Mitchell, Sons and Candy to Lord Godalming

1 October

My Lord!

We are at all times only too happy to meet your wishes. We beg, with regard to the desire of your Lordship, expressed by Mr. Harker on your behalf, to supply the following information concerning the sale and purchase of No. 347, Piccadilly. The original vendors are the executors of the late Mr. Archibald Winter-Suffield. The purchaser is a foreign nobleman, Count de Ville, who effected the purchase himself paying the purchase money in notes ‘over the counter,’ if your Lordship will pardon us using so vulgar an expression. Beyond this we know nothing whatever of him.

We are, my Lord, Your Lordship’s humble servants, 'Mitchell, Sons & Candy'.

Письмо от Митчел и Кэнди лорду Годалмингу

1 октября

Милостивый государь!

Мы счастливы в любое время пойти навстречу Вашим желаниям. Из этого письма Ваше сиятельство узнает, согласно его желаниям, переданным нам мистером Харкером, подробности о покупке и продаже дома No 347 на Пикадилли. Продавцами были поверенные мистера Арчибальда Винтер-Сьюффилда. Покупатель — знатный иностранец, граф де Вил, который произвел покупку лично, заплатив всю сумму наличными. Вот все, что нам известно.

Остаемся покорными слугами Вашего сиятельства, 'Митчел и Кэнди'.

Dr. Seward’s Diary

2 October

I placed a man in the corridor last night, and told him to make an accurate note of any sound he might hear from Renfield’s room, and gave him instructions that if there should be anything strange he was to call me. After dinner, when we had all gathered round the fire in the study—Mrs. Harker having gone to bed—we discussed the attempts and discoveries of the day. Harker was the only one who had any result, and we are in great hopes that his clue may be an important one.

Before going to bed I went round to the patient’s room and looked in through the observation trap. He was sleeping soundly, and his heart rose and fell with regular respiration.

This morning the man on duty reported to me that a little after midnight he was restless and kept saying his prayers somewhat loudly. I asked him if that was all; he replied that it was all he heard. There was something about his manner so suspicious that I asked him point blank if he had been asleep. He denied sleep, but admitted to having 'dozed' for a while. It is too bad that men cannot be trusted unless they are watched.

Today Harker is out following up his clue, and Art and Quincey are looking after horses. Godalming thinks that it will be well to have horses always in readiness, for when we get the information which we seek there will be no time to lose.

We must sterilise all the imported earth between sunrise and sunset; we shall thus catch the Count at his weakest, and without a refuge to fly to.

Van Helsing is off to the British Museum looking up some authorities on ancient medicine. The old physicians took account of things which their followers do not accept, and the Professor is searching for witch and demon cures which may be useful to us later. I sometimes think we must be all mad and that we shall wake to sanity in strait-waistcoats.



We have met again. We seem at last to be on the track, and our work of tomorrow may be the beginning of the end. I wonder if Renfield’s quiet has anything to do with this. His moods have so followed the doings of the Count, that the coming destruction of the monster may be carried to him in some subtle way. If we could only get some hint as to what passed in his mind, between the time of my argument with him today and his resumption of fly-catching, it might afford us a valuable clue.

He is now seemingly quiet for a spell.... Is he? That wild yell seemed to come from his room.... The attendant came bursting into my room and told me that Renfield had somehow met with some accident. He had heard him yell; and when he went to him found him lying on his face on the floor, all covered with blood. I must go at once....

Дневник доктора Сьюарда

2 октября

Вчера ночью я поставил человека в коридоре и велел следить за каждым звуком, исходящим из комнаты Рэнфилда; я приказал ему немедленно послать за мной, если произойдет что-нибудь странное. После того, как миссис Харкер пошла спать, мы собрались в кабинете у камина и долго еще обсуждали наши действия и открытия, сделанные в течение дня. Один лишь Харкер узнал что-то новое, и мы надеемся, это окажется важным.

Перед сном я еще раз подошел к комнате своего пациента и посмотрел в дверной глазок. Он крепко спал; грудь спокойно и ровно поднималась и опускалась.

Сегодня утром дежурный доложил, что вскоре после полуночи сон Рэнфилда стал тревожным и пациент все время молился. Больше дежурный ничего не слышал. Его ответ показался мне почему-то подозрительным, и я прямо спросил, не заснул ли он на дежурстве. Вначале он отрицал, но потом сознался, что немного вздремнул. Плохо, что людям нельзя доверять и приходится следить за исполнением поручений.

Сегодня Харкер ушел, чтобы продолжить свои расследования, а Артур и Квинси ищут лошадей. Годалминг говорит, что лошади всегда должны быть наготове, поскольку, когда мы получим нужные сведения, искать их будет поздно.

Нам нужно стерилизовать всю привезенную графом землю между восходом и заходом солнца; таким образом мы сможем напасть на графа с самой слабой его стороны и у него не будет убежища.

Ван Хельсинг пошел в Британский музей посмотреть некоторые экземпляры книг по древней медицине. Древние врачи обращали внимание на такие вещи, которые не признают их последователи, и профессор ищет средства против ведьм и бесов. Порою мне кажется, что мы все сошли с ума и что нас вылечит только смирительная рубашка.



Мы снова собрались: кажется, мы напали на след и завтрашняя работа, может быть, будет началом конца. Хотелось бы знать, имеет ли спокойствие Рэнфилда что-нибудь общее с этим. Его настроение так явно соответствовало действиям графа, что уничтожение чудовища может оказаться для него благом. Если бы иметь хоть малейшее представление о том, что происходит у него в мозгу, это было бы ценным ключом.

Теперь он, как видно, на время успокоился… Так ли? Этот дикий вой, кажется, раздаются из его комнаты… Ко мне влетел служитель и сказал, что с Рэнфилдом что-то случилось. Он услышал, как Рэнфилд завыл и, войдя в комнату, застал его лежащим на полу лицом вниз, в луже крови. Иду к нему.




Блог об изучении английского языка/ Уроки английского языка/ Все права защищены