Печать

 

все книги

Bram Stoker 'Dracula' - Брэм Стокер 'Дракула'

 

оглавление

Chapter 14 - Глава 14

Mina Harker's Journal

23 September

Jonathan is better after a bad night. I am so glad that he has plenty of work to do, for that keeps his mind off the terrible things; and oh, I am rejoiced that he is not now weighed down with the responsibility of his new position.

He will be away all day till late, for he said he could not lunch at home. My household work is done, so I shall take his foreign journal, and lock myself up in my room and read it...

 

24 September

I hadn’t the heart to write last night; that terrible record of Jonathan’s upset me so. Poor dear! How he must have suffered, whether it be true or only imagination. I wonder if there is any truth in it at all. Did he get his brain fever, and then write all those terrible things, or had he some cause for it all? I suppose I shall never know, for I dare not open the subject to him.... And yet that man we saw yesterday! Poor fellow! I suppose it was the funeral upset him and sent his mind back on some train of thought.... He believes it all himself. I remember how on our wedding-day he said: "Unless some solemn duty come upon me to go back to the bitter hours, asleep or awake, mad or sane."

Дневник Мины Харкер

23 сентября

Джонатан провел очень плохую ночь. Теперь ему лучше. Я рада, что у него много работы, потому что это отвлекает его от ужасных вещей. Я рада, что он легко справляется с новыми обязанностями.

Ему приходится уходить на целые дни и даже завтракать вне дома. С хозяйством на сегодня я уже справилась, поэтому думаю взять его дневник, который он вел за границей, запереться на ключ в своей комнате и начать читать…

 

24 сентября

Прошлую ночь я не в состоянии была писать: эти ужасные записки Джонатана потрясли меня. Бедный, родной мой! Правда ли все это или фантазия, - но как он страдал! Конечно, мне бы хотелось знать, что было на самом деле. То ли в описаниях всех этих кошмаров сказалось воспаление мозга, то ли у него на самом деле были основания для таких записей? Вероятно, я так никогда и не узнаю правды, поскольку никогда не решусь заговорить об этом… А мрачный человек, которого мы встретили вчера! Бедный мой! Наверное, его расстроили похороны, направив его мысли в печальное русло... Но он сам верит во все это. Помню, в день нашей свадьбы он сказал: "Лишь высший долг может заставить меня вернуться к те горьким часам моей жизни,  во сне или наяву, в безумии или здравом уме."

There seems to be through it all some thread of continuity.... That fearful Count was coming to London.... If it should be, and he came to London, with his teeming millions.... There may be a solemn duty; and if it come we must not shrink from it.... I shall be prepared. I shall get my typewriter this very hour and begin transcribing. Then we shall be ready for other eyes if required.

And if it be wanted; then, perhaps, if I am ready, poor Jonathan may not be upset, for I can speak for him and never let him be troubled or worried with it at all. If ever Jonathan quite gets over the nervousness he may want to tell me of it all, and I can ask him questions and find out things, and see how I may comfort him.

Несомненно, тут есть связь, последовательность... Этот ужасный граф собирается в Лондон... А вдруг он уже приехал со своими миллионами?.. Да, очень может быть, что высший долг и призовет нас... Что ж, буду готова. Немедленно начну расшифровывать стенографические записи и печатать их на машинке. Потом, может быть, найдем и другие свидетельства.

И быть может, тогда мне удастся уберечь Джонатана - я смогу выступать от его имени, не дав ему волноваться, нервничать. А позднее, когда он совсем придет в себя, возможно, сам расскажет мне все, тогда-то я и расспрошу его, все выясню и пойму, как можно его утешить.

Letter, Van Helsing to Mrs. Harker  (Confidence)

24 September

Dear Madam, I pray you to pardon my writing, in that I am so far friend as that I sent to you sad news of Miss Lucy Westenra’s death. By the kindness of Lord Godalming, I am empowered to read her letters and papers, for I am deeply concerned about certain matters vitally important. In them I find some letters from you, which show how great friends you were and how you love her.

Oh, Madam Mina, by that love, I implore you, help me. It is for others’ good that I ask—to redress great wrong, and to lift much and terrible troubles—that may be more great than you can know. May it be that I see you? You can trust me. I am friend of Dr. John Seward and of Lord Godalming (that was Arthur of Miss Lucy). I must keep it private for the present from all. I should come to Exeter to see you at once if you tell me I am privilege to come, and where and when. I implore your pardon, madam.

I have read your letters to poor Lucy, and know how good you are and how your husband suffer; so I pray you, if it may be, enlighten him not, lest it may harm. Again your pardon, and forgive me.

Van Helsing

Письмо Ван Хельcинга к Госпоже Харкер (Секретно)

24 сентября

Милостивая государыня, очень сожалею, что я, не будучи вашим близким другом, сообщаю вам печальную новость о смерти Люси Вестенр. Лорд Годалминг был так добр, что уполномочил меня просмотреть все ее письма и бумаги, ибо я глубоко обеспокоен некоторыми жизненно важными вопросами. Среди них я нашел ваши письма, из которых узнал, что вы были ее большим другом и очень ее любили.

Госпожа Мина, во имя этой любви умоляю вас помочь мне. Прошу ради блага других людей - для исправления великого зла, предотвращения ужасных бед, которые могут оказаться гораздо значительнее, чем это представляется. Могу ли я вас увидеть? Вы можете мне довериться. Я друг доктора Сьюарда и лорда Годалминга. Мне придется держать наше свидание в секрете. Если вы дадите согласие, я сейчас же приеду в Эксетер, куда и когда прикажете. Очень прошу извинить меня.

Я читал ваши письма к Люси и знаю вашу доброту; знаю также, как страдает ваш муж, так что прошу ничего ему не говорить, ибо это может ему повредить. Еще раз прошу извинения

Ван Хельcинг

Telegram, Mrs. Harker to Van Helsing

25 September

Come today by quarter past ten train if you can catch it. Can see you any time you call.

Wilhelmina Harker

Телеграмма Миссис Харкер к Ван Хельсингу

25 сентября

Приезжайте сегодня поездом десять пятнадцать, если успеете. Буду весь день дома.

Вильгельмина Харкер

Mina Harker's Journal

25 September

I cannot help feeling terribly excited as the time draws near for the visit of Dr. Van Helsing, for somehow I expect that it will throw some light upon Jonathan’s sad experience; and as he attended poor dear Lucy in her last illness, he can tell me all about her.

That is the reason of his coming; it is concerning Lucy and her sleep-walking, and not about Jonathan. Then I shall never know the real truth now! How silly I am. That awful journal gets hold of my imagination and tinges everything with something of its own colour.

Of course it is about Lucy. That habit came back to the poor dear, and that awful night on the cliff must have made her ill. I had almost forgotten in my own affairs how ill she was afterwards. She must have told him of her sleep-walking adventure on the cliff, and that I knew all about it; and now he wants me to tell him what she knows, so that he may understand.

I hope I did right in not saying anything of it to Mrs. Westenra; I should never forgive myself if any act of mine, were it even a negative one, brought harm on poor dear Lucy. I hope, too, Dr. Van Helsing will not blame me; I have had so much trouble and anxiety of late that I feel I cannot bear more just at present.

I suppose a cry does us all good at times—clears the air as other rain does. Perhaps it was reading the journal yesterday that upset me, and then Jonathan went away this morning, the first time we have been parted since our marriage. I do hope the dear fellow will take care of himself, and that nothing will occur to upset him. It is two o’clock, and the doctor will be here soon now.

I shall say nothing of Jonathan’s journal unless he asks me. I am so glad I have type-written out my own journal, so that, in case he asks about Lucy, I can hand it to him; it will save much questioning.

Дневник Мины Харкер

25 сентября

Я очень волнуюсь в ожидании доктора Ван Хельсинга, так как смутно предчувствую, что он разъяснит мне болезнь Джонатана, не говоря уже о том, что он был при Люси во время ее последней болезни и все мне расскажет и про нее.

Может быть, он только из-за этого и приезжает; он хочет разузнать насчет Люси и ее хождения во сне, а вовсе не о Джонатане. Значит, я так и не узнаю истину! Как я глупа! Этот ужасный дневник целиком меня поглотил, и я не могу от него отрешиться.

Конечно, этот визит касается Люси. Видимо, к ней вернулась прежняя привычка, и она, наверное, расхворалась после той ужасной ночи на утесе. Поглощенная своими делами, я совершенно об этом забыла. Она, должно быть, рассказала ему о своей прогулке в ту ночь на утесе и сказала, что я об этом знала; и теперь он хочет, чтобы я рассказала ему подробности, так он сможет разобраться.

Надеюсь, я поступила правильно, ничего не сказав миссис Вестенра. Никогда  бы не простила себе, если бы хоть чем-то повредила своей милой подруге. Надеюсь также, что профессор Ван Хельсинг не будет меня винить. Я столько пережила в последнее время, что чувствую - большего не вынесу.

Я полагаю, иногда просто необходимо поплакать - это как дождь освежает воздух. Возможно, меня выбил из колеи дневник Джонатана, а может быть, и его отъезд этим утром - это наше первое после свадьбы расставание. Надеюсь, что он сумеет позаботиться о себе, и ничего не случиться, что можем расстроить его. Сейчас два часа, скоро приедет доктор.

Ничего не буду говорить о дневнике Джонатана, если он сам не спросит. Я так рада, что напечатала на машинке свой дневник; если он заговорит о Люси, просто дам ему свои записи, это избавит меня от лишних расспросов.

 

Later

He has come and gone. Oh, what a strange meeting, and how it all makes my head whirl round! I feel like one in a dream. Can it be all possible, or even a part of it? If I had not read Jonathan’s journal first, I should never have accepted even a possibility.

Poor, poor, dear Jonathan! How he must have suffered. I shall try to save him from it; but it may be even a consolation and a help to him—terrible though it be and awful in its consequences—to know for certain that his eyes and ears and brain did not deceive him, and that it is all true. It may be that it is the doubt which haunts him; that when the doubt is removed, no matter which—waking or dreaming—may prove the truth, he will be more satisfied and better able to bear the shock.

Dr. Van Helsing must be a good man as well as a clever one if he is Arthur’s friend and Dr. Seward’s, and if they brought him all the way from Holland to look after Lucy. I feel from having seen him that he is good and kind and of a noble nature. When he comes tomorrow I shall ask him about Jonathan; and then, please God, all this sorrow and anxiety may lead to a good end.

It was half-past two o’clock when the knock came. I took my courage à deux mains and waited. In a few minutes Mary opened the door, and announced 'Dr. Van Helsing'.

I rose and bowed, and he came towards me; a man of medium weight, strongly built, with his shoulders set back over a broad, deep chest and a neck well balanced on the trunk as the head is on the neck. The poise of the head strikes one at once as indicative of thought and power; the head is noble, well-sized. The face, clean-shaven, shows a hard, square chin, a large, resolute, mobile mouth, a good-sized nose. The forehead is broad. Big, dark blue eyes are set widely apart, and are quick and tender or stern with the man’s moods.

 

Позже

Он был и ушел. Какая странная встреча и какая путаница у меня в голове! Мне кажется, что все это сон. Неужели же правда? Не прочти я дневник Джонатана, никогда бы не поверила в возможность произошедшего.

Мой бедный, милый Джонатан! Как он, должно быть, страдал! Я буду его оберегать от всего. Если он наверняка будет знать, что слух и зрение не обманывали его, это будет для него утешением и поддержкой. Им наверняка овладели сомнения, так что если удастся их рассеять, он будет удовлетворен, и ему будет легче пережить этот удар.

Доктор Ван Хельсинг, должно быть, очень милый и умный господин, раз он друг Артура и доктора Сьюарда и раз его пригласили из Голландии для лечения Люси. На меня он произвел впечатление человека доброго, сердечного и благородного. Завтра он придет снова, я спрошу его насчет Джонатана и, Бог даст, всем этим тревогам настанет конец.

В половине третьего раздался звонок. Мэри открыла дверь и доложила о приходе доктора Ван Хельсинга. Это человек среднего роста, здоровый, широкоплечий, с быстрыми движениями.

Я встала, поклонилась, и он подошел ко мне. Он среднего роста, крепкого сложения, широкоплечий. Видно, он очень умен и обладает большой силой воли; у него благородная голова, довольно большая. Лицо начисто выбрито, с резким, квадратным подбородком, большим, решительным, подвижным ртом, большим носом. Лоб широкий. Большие темно-синие глаза довольно широко расставлены, выражение их то ласковое, то суровое.

"Mrs. Harker, is it not?"

I bowed assent.

"That was Miss Mina Murray?"

Again I assented.

"It is Mina Murray that I came to see that was friend of that poor dear child Lucy Westenra. Madam Mina, it is on account of the dead I come."

"Sir," I said, "you could have no better claim on me than that you were a friend and helper of Lucy Westenra." And I held out my hand. He took it and said tenderly:

"Oh, Madam Mina, I knew that the friend of that poor lily girl must be good, but I had yet to learn..."

He finished his speech with a courtly bow. I asked him what it was that he wanted to see me about, so he at once began:

"Миссис Харкер, не так ли?"

Я утвердительно кивнула головой.

"Бывшая мисс Мина Мюррэй?"

Я снова кивнула.

"Я пришел к Мине Мюррэй, бывшей подруге Люси Вестенр, поговорить об умершей.

"Сэр," сказала я, "я рада видеть друга Люси Вестенр," и протянула ему руку. Он взял ее и ласково произнес:

"О, мадам Мина, я знал, что друзья той бедной девушки должны быть хорошими, но все-таки то, что увидел…"

Он кончил речь глубоким поклоном. Я спросила, почему ему хотелось меня видеть, и он сразу начал:

"I have read your letters to Miss Lucy. Forgive me, but I had to begin to inquire somewhere, and there was none to ask. I know that you were with her at Whitby. She sometimes kept a diary—you need not look surprised, Madam Mina; it was begun after you had left, and was in imitation of you—and in that diary she traces by inference certain things to a sleep-walking in which she puts down that you saved her. In great perplexity then I come to you, and ask you out of your so much kindness to tell me all of it that you can remember."

"I can tell you, I think, Dr. Van Helsing, all about it."

"Ah, then you have good memory for facts, for details? It is not always so with young ladies."

"No, doctor, but I wrote it all down at the time. I can show it to you if you like."

"Oh, Madam Mina, I will be grateful; you will do me much favour."

I could not resist the temptation of mystifying him a bit—I suppose it is some of the taste of the original apple that remains still in our mouths—so I handed him the shorthand diary. He took it with a grateful bow, and said:

"Я читал ваши письма к мисс Люси. Я хотел кое-что разузнать, но было не у кого. Я знаю, вы жили с нею в Уайтби. Она иногда вела дневник – вас это не должно удивлять, мадам Мина, – она начала его после вашего отъезда, по вашему же примеру; в нем она упоминает о некоторых событиях в своей жизни и говорит, что вы ее спасли. Это навело меня на некоторые предположения, и я пришел вас просить рассказать мне все, что вы помните."

"Я думаю, доктор Ван Хельсинг, что смогу рассказать вам все."

"А, вот как! У вас хорошая память на факты и детали?Это не всегда встречается у молодых дам."

"Нет, доктор, дело не в памяти, просто я записывала все и могу вам показать, если хотите."

"Я буду очень благодарен; вы окажете мне большую услугу."

Я не могла удержаться от соблазна поразить доктора – мне кажется, что это врожденное женское чувство, – и я подала ему свой дневник, записанный стенографически. Он взял его с благодарностью, поклонился и сказал:

"May I read it?"

"If you wish," I answered as demurely as I could.

He opened it, and for an instant his face fell. Then he stood up and bowed.

"Oh, you so clever woman!" he said. "I knew long that Mr. Jonathan was a man of much thankfulness; but see, his wife have all the good things. And will you not so much honour me and so help me as to read it for me? Alas! I know not the shorthand."

By this time my little joke was over, and I was almost ashamed; so I took the typewritten copy from my workbasket and handed it to him.

"Forgive me," I said: "I could not help it; but I had been thinking that it was of dear Lucy that you wished to ask, and so that you might not have time to wait—not on my account, but because I know your time must be precious—I have written it out on the typewriter for you."

He took it and his eyes glistened.

"You are so good," he said. "And may I read it now? I may want to ask you some things when I have read."

"By all means,"I said, "read it over whilst I order lunch; and then you can ask me questions whilst we eat."

"Разрешите прочесть?"

"Если хотите," ответила я, смутившись.

Он открыл тетрадь, и выражение лица сразу изменилось. Он встал и поклонился.

"О, какая вы умница," сказал он, "Я знал, что Джонатан очень образованный человек, но и жена его тоже оказалась умницей на редкость. Но не будете ли вы столь любезны прочесть дневник мне? Увы я не знаю стенографии."

Тут я поняла, что шутки кончились, и почувствовала неловкость. Я вынула свою копию, перепечатанную на пишущей машинке, из моего рабочего ящика и передала ему.

"Простите," сказала я, "я сделала это нечаянно, я думала, что вы хотели спросить меня относительно Люси, но чтобы вам не ждать, – для меня это не важно, но ваше время, я знаю, дорого, – я могу дать вам мой дневник, переписанный для вас на пишущей машинке."

Доктор взял дневник, и глаза его засияли.

"Вы так добры," сказал он, "разрешите мне прочесть его сейчас? Может быть, мне придется спросить вас кое о чем?"

"Да, пожалуйста, прочтите его сейчас, а я пока распоряжусь о завтраке; за завтраком можете расспрашивать меня, сколько хотите."

He bowed and settled himself in a chair with his back to the light, and became absorbed in the papers, whilst I went to see after lunch chiefly in order that he might not be disturbed. When I came back, I found him walking hurriedly up and down the room, his face all ablaze with excitement. He rushed up to me and took me by both hands.

"Oh, Madam Mina," he said, "how can I say what I owe to you? This paper is as sunshine. It opens the gate to me. I am daze, I am dazzle, with so much light, and yet clouds roll in behind the light every time. But that you do not, cannot, comprehend. Oh, but I am grateful to you, you so clever woman. Madam, if ever Abraham Van Helsing can do anything for you or yours, I trust you will let me know. It will be pleasure and delight if I may serve you as a friend; as a friend, but all I have ever learned, all I can ever do, shall be for you and those you love. There are darknesses in life, and there are lights; you are one of the lights. You will have happy life and good life, and your husband will be blessed in you."

"But, doctor, you praise me too much, and—and you do not know me."

"Not know you—I, who am old, and who have studied all my life men and women; I, who have made my specialty the brain and all that belongs to him and all that follow from him! And I have read your diary that you have so goodly written for me, and which breathes out truth in every line. I, who have read your so sweet letter to poor Lucy of your marriage and your trust, not know you! And your husband—tell me of him. Is he quite well? Is all that fever gone, and is he strong and hearty?"

I saw here an opening to ask him about Jonathan, so I said:

"He was almost recovered, but he has been greatly upset by Mr. Hawkins’s death."

"Oh, yes, I know, I know. I have read your last two letters."

"I suppose this upset him, for when we were in town on Thursday last he had a sort of shock."

"A shock, and after brain fever so soon! That was not good. What kind of a shock was it?"

"He thought he saw some one who recalled something terrible, something which led to his brain fever."

Он поклонился, затем, усевшись в кресло спиною к свету, углубился в чтение, я же пошла позаботиться о завтраке, главным образом для того, чтобы его не беспокоить. Вернувшись, я застала доктора ходящим взад и вперед по комнате. Бросившись ко мне, он взял меня за руки.

"О,  мадам Мина!" сказал он, "если б вы знали, как я вам обязан! Эти записки - как луч солнца. Они все объясняют. Я ошеломлен, ослеплен - столько света! Хоть там, дальше, и собираются тучи. Но вам этого не видно. Ах, как я вам благодарен, какая вы умница! Сударыня, если когда-нибудь Абрахам Ван Хельсинг сможет быть чем-то полезен вам или членам вашей семьи, надеюсь, вы дадите мне знать. Сочту за удовольствие помочь вам как друг. Сделаю для вас все, что в моих силах. Есть люди темные и светлые, вы излучаете свет. И жизнь ваша будет светлой и счастливой, а ваш муж будет счастлив - благодаря вам."

"О, профессор, вы переоцениваете меня - ведь вы меня не знаете."

"Не знаю вас? Я старик, всю жизнь изучавший мужчин и женщин; я, исследовавший мозг человека и различные его проявления! Я прочитал ваш дневник, который вы любезно перепечатали для меня, каждая стока в нем дышит истиной. Я, прочитавший ваше милое письмо к бедной Люси о вашей свадьбе, - и я не знаю вас! Расскажите-ка мне о своем муже. Он уже окончательно поправился? Лихорадка прошла бесследно?"

Я воспользовалась возможностью поговорить о Джонатане и сказала:

"Он почти совсем поправился, но смерть мистера Хокинса выбила его из колеи."

"О да, знаю, знаю. Читал ваши последние письма."

"Думаю, кончина этого человека сильно расстроила его, потому что, когда в прошлый четверг мы были в городе,  у него снова случился приступ."

"Так быстро после воспаления мозга? Это очень нехорошо. А что за приступ?"

"Ему показалось, что он видел кого-то, напомнившего ему о чем-то ужасном - о том, что, собственно, и привело к болезни."

And here the whole thing seemed to overwhelm me in a rush. The pity for Jonathan, the horror which he experienced, the whole fearful mystery of his diary, and the fear that has been brooding over me ever since, all came in a tumult.

I suppose I was hysterical, for I threw myself on my knees and held up my hands to him, and implored him to make my husband well again. He took my hands and raised me up, and made me sit on the sofa, and sat by me; he held my hand in his, and said to me with, oh, such infinite sweetness:

И тут все разом нахлынуло на меня - и жалость к Джонатану, и ужас, который ему пришлось пережить, странная таинственность его дневника и тот страх, который не покидал меня с тех пор.

Со мной случилась истерика - я бросилась на колени и, протягивая к нему руки, умоляла его вылечить моего мужа. Он взял меня за руки, поднял, усадил на диван и сам сел рядом. Он взял меня за руки, поднял, усадил на диван и сам сел рядом. Затем держа мои руки в своих ласково сказал:

"My life is a barren and lonely one, and so full of work that I have not had much time for friendships; but since I have been summoned to here by my friend John Seward I have known so many good people and seen such nobility that I feel more than ever—and it has grown with my advancing years—the loneliness of my life.

Believe, me, then, that I come here full of respect for you, and you have given me hope—hope, not in what I am seeking of, but that there are good women still left to make life happy—good women, whose lives and whose truths may make good lesson for the children that are to be.

I am glad, glad, that I may here be of some use to you; for if your husband suffer, he suffer within the range of my study and experience. I promise you that I will gladly do all for him that I can—all to make his life strong and manly, and your life a happy one.

Now you must eat. You are overwrought and perhaps over-anxious. Husband Jonathan would not like to see you so pale; and what he like not where he love, is not to his good. Therefore for his sake you must eat and smile. You have told me all about Lucy, and so now we shall not speak of it, lest it distress.

I shall stay in Exeter tonight, for I want to think much over what you have told me, and when I have thought I will ask you questions, if I may. And then, too, you will tell me of husband Jonathan’s trouble so far as you can, but not yet. You must eat now; afterwards you shall tell me all."

After lunch, when we went back to the drawing-room, he said to me:

"And now tell me all about him.”

When it came to speaking to this great learned man, I began to fear that he would think me a weak fool, and Jonathan a madman—that journal is all so strange—and I hesitated to go on. But he was so sweet and kind, and he had promised to help, and I trusted him, so I said:

"Dr. Van Helsing, what I have to tell you is so queer that you must not laugh at me or at my husband. I have been since yesterday in a sort of fever of doubt; you must be kind to me, and not think me foolish that I have even half believed some very strange things."

"Oh, my dear, if you only know how strange is the matter regarding which I am here, it is you who would laugh. I have learned not to think little of any one’s belief, no matter how strange it be. I have tried to keep an open mind; and it is not the ordinary things of life that could close it, but the strange things, the extraordinary things, the things that make one doubt if they be mad or sane."

"Thank you, thank you, a thousand times! You have taken a weight off my mind. If you will let me, I shall give you a paper to read. It is long, but I have typewritten it out. It will tell you my trouble and Jonathan’s. It is the copy of his journal when abroad, and all that happened. I dare not say anything of it; you will read for yourself and judge. And then when I see you, perhaps, you will be very kind and tell me what you think."

"I promise," he said as I gave him the papers; "I shall in the morning, so soon as I can, come to see you and your husband, if I may."

"Jonathan will be here at half-past eleven, and you must come to lunch with us and see him then; you could catch the quick 3:34 train, which will leave you at Paddington before eight."

He was surprised at my knowledge of the trains off-hand, but he does not know that I have made up all the trains to and from Exeter, so that I may help Jonathan in case he is in a hurry.

So he took the papers with him and went away, and I sit here thinking—thinking I don’t know what.

"Моя жизнь одинока, и я всегда так был занят своими делами, что у меня оставалось очень мало времени для дружбы; но с тех пор как мой друг Джон Сьюард вызвал меня сюда, я узнал столько хороших людей, что теперь я больше чем когда-либо чувствую свое одиночество, все усиливающееся с годами.

Уверяю вас в своей бесконечной преданности, благодарю вас за то, что вы доказали мне существование милых женщин, которые услаждают жизнь, – и жизнь и вера которых служит хорошим примером для детей.

Я рад, очень рад, что могу быть вам полезным, так как если ваш муж страдает, то болезнь его наверное из области моих знаний. Обещаю вам сделать все, что в моих силах, чтобы он был здоров и мужествен и чтобы ваша жизнь была счастлива.

А теперь съешьте что-нибудь. Вы слишком измучены и слишком взволнованы. Джонатану тяжело будет видеть вас такой бледной, вы должны пожалеть его, поэтому вы должны есть и смеяться. Вы все уже сказали мне о Люси, не будем больше говорить об этом, – это слишком грустно.

Я переночую в Эксетере, так как хочу обдумать все, что вы говорили, а затем, если позволите, задам вам еще несколько вопросов. Тогда вы и расскажете мне о болезни Джонатана, но не сейчас – сейчас вы должны есть."

После завтрака мы вернулись в гостиную, и он сказал:

"А теперь расскажите все о нем."

Прежде, чем начать разговор с этим великим и ученым человеком, я опасалась, что он примет меня за дурочку, а Джонатана за сумасшедшего – ведь его дневник такой странный – и я не решалась начинать. Но он был очень любезен, обещал мне помочь, я поверила ему и начала свое повествование.

"Доктор Ван Хельсинг, мой  рассказ будет очень странным, но вы не должны смеяться ни надо мной, ни над моим мужем. Со вчерашнего дня меня охватило какое-то сомнение, но вы должны быть серьезны и не считать меня дурочкой из-за того, что я могла поверить некоторым странным вещам."

"О, моя дорогая, если бы вы только знали, из-за каких странных явлений я здесь, то сами рассмеялись бы. Я научился уважать чужие убеждения, безразлично, какими бы они ни были. У меня широкие взгляды на все, и изменить их может лишь нечто странное, из ряда вон выходящее, вызывающее сомнение в том, безумно оно или здраво."

"Благодарю вас, бесконечно благодарю вас! Вы облегчили мне задачу. Если позволите, я дам вам прочесть одну тетрадь. Она очень длинная, но я переписала ее на пишущей машинке. Это копия дневника Джонатана за границей; там описано все, что с ним произошло. Я не скажу о ней ничего, пока вы сами не прочтете и не сделаете выводы. Затем мы снова встретимся, и вы расскажете, что вы думаете по этому поводу."

"Обещаю," сказал он, когда я подавала ему тетрадь. "Я зайду, если позволите, завтра утром, пораньше, навестить вас и вашего мужа."

"Джонатан будет дома в половине одиннадцатого, приходите к завтраку и тогда его увидите; вы можете успеть на скорый в 3.34 и будете в Паддингтоне около восьми.

Профессор был удивлен моими знаниями расписания поездов, но он не знал, что я выписала расписания поездов из Эксетера и до него, чтобы помочь Джонатану, если он будет спешить.

Он взял с собою бумаги и ушел, а я сижу здесь и думаю – думаю сама не знаю о чем.

Letter (by hand), Van Helsing to Mrs. Harker

25 September, 6 o’clock

Dear Madam Mina, have read your husband’s so wonderful diary. You may sleep without doubt. Strange and terrible as it is, it is true! I will pledge my life on it. It may be worse for others; but for him and you there is no dread. He is a noble fellow; and let me tell you from experience of men, that one who would do as he did in going down that wall and to that room—ay, and going a second time—is not one to be injured in permanence by a shock. His brain and his heart are all right; this I swear, before I have even seen him; so be at rest. I shall have much to ask him of other things. I am blessed that today I come to see you, for I have learn all at once so much that again I am dazzle—dazzle more than ever, and I must think.

Yours the most faithful, Abraham Van Helsing.

Письмо Ван Хельсинга к Миссис Харкер

25 сентября. 6 часов

Дорогая мадам Мина, я прочел удивительный дневник вашего мужа. Можете спать спокойно! Как это ни страшно и ни ужасно, но все же это правда! Ручаюсь своей головой! Может быть, другим от этого хуже, но для вас и для него во всем этом нет ничего страшного. Ваш муж благородный человек и смею вас уверить — я хорошо знаю людей — что тот, кто может спуститься по стене, как он это проделал, да еще найти в себе мужество вторично проделать то же самое — у того потрясение не может быть продолжительным. Мозг и сердце его здоровы, за это я ручаюсь, даже не исследовав его; а потому будьте спокойны. Мне придется о многом его расспросить. Я буду рад повидаться с вами, поскольку только что узнал так много нового, просто ошеломлен - ошеломлен больше прежнего и должен все обдумать.

Преданный вам, Авраам Ван Хельсинг.

Letter, Mrs. Harker to Van Helsing

25 September, 6:30 p. m.

My dear Dr. Van Helsing, a thousand thanks for your kind letter, which has taken a great weight off my mind. And yet, if it be true, what terrible things there are in the world, and what an awful thing if that man, that monster, be really in London! I fear to think!

I have this moment, whilst writing, had a wire from Jonathan, saying that he leaves by the 6:25 tonight from Launceston and will be here at 10:18, so that I shall have no fear tonight. Will you, therefore, instead of lunching with us, please come to breakfast at eight o’clock, if this be not too early for you? You can get away, if you are in a hurry, by the 10:30 train, which will bring you to Paddington by 2:35. Do not answer this, as I shall take it that, if I do not hear, you will come to breakfast.

Your faithful and grateful friend, Mina Harker.

Письмо Миссис Харкер к Ван Хельсингу

25 сентября. 6.30 вечера

Дорогой доктор Ван Хельсинг! Тысяча благодарностей вам за ваше доброе письмо, столь облегчившее мне душу. Но неужели это правда, и такие ужасные вещи могут происходить на самом деле; какой ужас, если этот господин, это чудовище действительно в Лондоне! Страшно даже подумать об этом!

Я только что получила телеграмму от Джонатана: он выезжает сегодня вечером в 6.25 из Лаунсестона и будет здесь в 10:18, так что сегодня вечером я уже не буду волноваться. Поэтому прошу вас прийти к нам завтра к завтраку к восьми часам, если это не слишком рано для вас; если вы торопитесь, то можете уехать в 10.30, тогда вы будете в Паддингтоне в 2.35. Если вас это устраивает, можно не отвечать на письмо, тогда я просто жду вас к завтраку.

Ваш преданный и благодарный друг. Мина Харкер.

Jonathan Harker’s Journal

26 September

I thought never to write in this diary again, but the time has come. When I got home last night Mina had supper ready, and when we had supped she told me of Van Helsing’s visit, and of her having given him the two diaries copied out, and of how anxious she has been about me. She showed me in the doctor’s letter that all I wrote down was true.

It seems to have made a new man of me. It was the doubt as to the reality of the whole thing that knocked me over. I felt impotent, and in the dark, and distrustful. But, now that I know, I am not afraid, even of the Count. He has succeeded after all, then, in his design in getting to London, and it was he I saw.

He has got younger, and how? Van Helsing is the man to unmask him and hunt him out, if he is anything like what Mina says. We sat late, and talked it all over.

Mina is dressing, and I shall call at the hotel in a few minutes and bring him over. He was, I think, surprised to see me. When I came into the room where he was, and introduced myself, he took me by the shoulder, and turned my face round to the light, and said, after a sharp scrutiny:

"But Madam Mina told me you were ill, that you had had a shock."

It was so funny to hear my wife called 'Madam Mina' by this kindly, strong-faced old man.

I smiled, and said:

"I was ill, I have had a shock; but you have cured me already."

"And how?"

Дневник Джонатана Харкера

26 сентября

Я надеялся, что мне больше нечего будет вносить в этот дневник, но ошибся. Когда я вечером вернулся домой, у Мины был уже приготовлен ужин; после ужина она рассказала о визите Ван Хельcинга, о том, что она дала ему оба дневника, и о том, как она за меня беспокоилась. Она показала письмо доктора, в котором он говорил, что все случившееся – правда.

Это сразу поставило меня на ноги. Я сомневался в реальности происшедшего, и это меня угнетало. Но теперь, когда я знаю наверное, я ничего не боюсь, даже самого графа. Он, как видно, все-таки решился приехать в Лондон, и тот, кого я видел, был несомненно он.

Он теперь помолодел. Ван Хельcингу суждено сорвать с него маску и разыскать его, если он в самом деле таков, как описывает его Мина. Мы поздно сидели и беседовали об этом.

Мина одевается, а позвоню в отель и через несколько минут приведу его. Мне кажется, он удивился, увидев меня. Когда я вошел к нему в комнату и представился, он взял меня за плечо и, повернув к свету, сказал предварительно хорошенько меня разглядев:

"Но ведь мадам Мина сказала, что вы больны, что у вас было потрясение."

Мне было странно слышать, как этот добрый, серьезный старик называет мою жену 'мадам Миной'.

Я улыбнулся и ответил:

"Я был болен, у меня было потрясение, но вы меня уже вылечили."

"Каким образом?"

"By your letter to Mina last night. I was in doubt, and then everything took a hue of unreality, and I did not know what to trust, even the evidence of my own senses. Not knowing what to trust, I did not know what to do. The groove ceased to avail me, and I mistrusted myself. Doctor, you don’t know what it is to doubt everything, even yourself. No, you don’t; you couldn’t with eyebrows like yours.” He seemed pleased, and laughed as he said:

"So! You are physiognomist. I learn more here with each hour. I am with so much pleasure coming to you to breakfast; and, oh, sir, you will pardon praise from an old man, but you are blessed in your wife."

I would listen to him go on praising Mina for a day, so I simply nodded and stood silent.

"She is one of God’s women, fashioned by His own hand to show us men and other women that there is a heaven where we can enter, and that its light can be here on earth.

And you, sir—I have read all the letters to poor Miss Lucy, and some of them speak of you, so I know you since some days from the knowing of others; but I have seen your true self since last night. You will give me your hand, will you not? And let us be friends for all our lives."

We shook hands, and he was so earnest and so kind that it made me quite choky.

"And now," he said, "may I ask you for some more help? I have a great task to do, and at the beginning it is to know. You can help me here. Can you tell me what went before your going to Transylvania? Later on I may ask more help, and of a different kind; but at first this will do.”

"Look here, sir," I said, "does what you have to do concern the Count?"

"It does," he said solemnly.

"Then I am with you heart and soul. As you go by the 10:30 train, you will not have time to read them; but I shall get the bundle of papers. You can take them with you and read them in the train."

After breakfast I saw him to the station. When we were parting he said:

"Perhaps you will come to town if I send to you, and take Madam Mina too."

"We shall both come when you will,” I said.

I had got him the morning papers and the London papers of the previous night, and while we were talking at the carriage window, waiting for the train to start, he was turning them over.

His eyes suddenly seemed to catch something in one of them, 'The Westminster Gazette'—I knew it by the colour—and he grew quite white. He read something intently, groaning to himself:

"Mein Gott! Mein Gott! So soon! so soon!"

I do not think he remembered me at the moment. Just then the whistle blew, and the train moved off. This recalled him to himself, and he leaned out of the window and waved his hand, calling out:

"Love to Madam Mina; I shall write so soon as ever I can."

"Вашим вчерашним письмом к Мине. Я был в большом сомнении, и все казалось мне неестественным, я не знал, чему верить, я не верил даже своим собственным чувствам. Не зная, чему верить, я не знал, что делать. Гибель казалась неминуемой, так как я перестал доверять себе. Доктор, вы понятия не имеете, что значит сомневаться во всем, даже в самом себе. "

"Так! Вы – физиономист. Здесь каждый час я открываю для себя что-то новенькое. С большим удовольствием позавтракаю у вас. О,  сэр, извините меня, старика, но должен вам сказать, вам очень повезло с женой."

Похвалы Мине я готов слушать целый день, поэтому просто кивнул головой и возражать не стал.

"Такие женщины сотворены рукой самого Господа, чтобы показать: рай действительно существует и путь туда никому не заказан.

Я читал ее письма к бедной Люси, там говориться и о вас; я и раньше был о вас наслышан, но по-настоящему узнал вас лишь вчера. Вы дадите мне вашу руку, не так ли? И будем друзьями на всю жизнь."

Мы пожали друг другу руки.

"А теперь," продолжал он, "позвольте попросить вас о помощи. Мне предстоит трудная задача, но я не знаю, с чего начать. Вы можете помочь. Расскажите, что было до вашего отъезда в Трансильванию? Позднее мне может понадобиться ваша помощь и другого характера, но пока достаточно этого."

"Послушайте, сэр," сказал я, "то, о чем вы говорите, касается графа?"

"Это так," ответил он торжественно.

"Тогда я весь к вашим услугам всей душой и телом. Так как вы уезжаете поездом в 10.30, то у вас не будет времени прочесть бумаги сейчас, но я дам вам всю имеющуюся у меня пачку, можете взять ее с собою и прочесть в поезде."

После завтрака я проводил его на вокзал. Когда мы прощались, он сказал:

"Может быть, вы приедете в город с женой, если я попрошу вас?"

"Мы оба приедем к вам, когда хотите," ответил я.

Я купил ему местные утренние газеты и вчерашние лондонские; пока мы стояли у окна вагона в ожидании отправления поезда, он перелистывал и просматривал их.

Вдруг глаза его остановились на чем-то в 'Вестминстерской газете' - я узнал ее по цвету. Он побледнел, внимательно прочел и тихо простонал:

"Боже мой! Боже мой! Так скоро! Так скоро!"

Мне кажется, что он совершенно забыл обо мне в этот момент. Тут раздался свисток и поезд тронулся. Это заставило его опомниться, он высунулся в окно, замахал рукою и крикнул:

"Привет мадам Мине! Напишу вам, как только успею!"

Dr. Seward’s Diary

26 September

Truly there is no such thing as finality. Not a week since I said 'Finis', and yet here I am starting fresh again, or rather going on with the same record. Until this afternoon I had no cause to think of what is done. Renfield had become, to all intents, as sane as he ever was. He was already well ahead with his fly business; and he had just started in the spider line also; so he had not been of any trouble to me.

I had a letter from Arthur, written on Sunday, and from it I gather that he is bearing up wonderfully well. Quincey Morris is with him, and that is much of a help, for he himself is a bubbling well of good spirits. Quincey wrote me a line too, and from him I hear that Arthur is beginning to recover something of his old buoyancy; so as to them all my mind is at rest.

As for myself, I was settling down to my work with the enthusiasm which I used to have for it, so that I might fairly have said that the wound which poor Lucy left on me was becoming cicatrised. Everything is, however, now reopened; and what is to be the end God only knows.

I have an idea that Van Helsing thinks he knows, too, but he will only let out enough at a time to whet curiosity. He went to Exeter yesterday, and stayed there all night. Today he came back, and almost bounded into the room at about half-past five o’clock, and thrust last night’s 'Westminster Gazette' into my hand.

"What do you think of that?” he asked as he stood back and folded his arms.

I looked over the paper, for I really did not know what he meant; but he took it from me and pointed out a paragraph about children being decoyed away at Hampstead. It did not convey much to me, until I reached a passage where it described small punctured wounds on their throats. An idea struck me, and I looked up.

"Well?" he said.

"It is like poor Lucy’s."

"And what do you make of it?"

"Simply that there is some cause in common. Whatever it was that injured her has injured them."

I did not quite understand his answer:

"That is true indirectly, but not directly."

"How do you mean, Professor?” I asked.

Дневник доктора Сьюарда

26 сентября

Поистине конца не существует. Не прошло еще и недели, как я сказал себе 'Finis', а вот уже снова приходится начинать, а вернее, продолжать свои записки. До сегодняшнего вечера не было основания обдумать то, что произошло. Благодаря нашим заботам Рэнфилд стал чрезвычайно здравомыслящим, он покончил с мухами и принялся за пауков, так что не доставляет мне никаких хлопот.

Я получил письмо от Артура, написанное в воскресенье, из которого видно, что он удивительно поправился; Квинси Моррис с ним, а это для него большое утешение. Квинси написал мне также пару строк и говорит, что к Артуру возвращается его прежняя беспечность, так что за них я больше не беспокоюсь.

Что касается меня, то я снова с прежним восторгом принялся за работу и теперь могу сказать, что рана, нанесенная мне Люси, начала уже затягиваться. Все теперь разъяснилось, и одному Творцу известно, чем все это кончится.

Мне сдается, что Ван Хельсингу только кажется, будто он все знает, но он хочет разжечь любопытство. Вчера он ездил в Эксетер и ночевал там. Сегодня он вернулся и, в половине шестого стремглав влетев в мою комнату, сунул мне в руки вчерашнюю 'Вестминстерскую газету'.

"Что ты скажешь по этому поводу?" спросил он, заложив руки за спину.

Я вопросительно посмотрел на газету, так как не понимал, что он хочет этим сказать; он взял ее и показал статью о детях, похищенных в Хэмпстэде. Меня это мало заинтересовало, пока, наконец, я не прочел описание маленьких, как точки, ранок от укола на шее. Какая-то мысль блеснула у меня, и я посмотрел на него.

"Ну?" спросил он.

"Вроде ранок бедной Люси?"

"Что же это значит?"

"Просто то, что причина тут одна и та же. Что повредило ей, то и им…"

Я не совсем понял его слова:

"Это так, но не в данном случае."

"Что вы имеете в виду, профессор?" спросил я.

I was a little inclined to take his seriousness lightly—for, after all, four days of rest and freedom from burning, harrowing anxiety does help to restore one’s spirits—but when I saw his face, it sobered me. Never, even in the midst of our despair about poor Lucy, had he looked more stern.

"Tell me!" I said. "I can hazard no opinion. I do not know what to think, and I have no data on which to found a conjecture."

"Do you mean to tell me, friend John, that you have no suspicion as to what poor Lucy died of; not after all the hints given, not only by events, but by me?"

"Of nervous prostration following on great loss or waste of blood."

"And how the blood lost or waste?"

I shook my head. He stepped over and sat down beside me, and went on:"

"You are clever man, friend John; you reason well, and your wit is bold; but you are too prejudiced. You do not let your eyes see nor your ears hear, and that which is outside your daily life is not of account to you.

Do you not think that there are things which you cannot understand, and yet which are; that some people see things that others cannot? But there are things old and new which must not be contemplate by men’s eyes, because they know—or think they know—some things which other men have told them.

Ah, it is the fault of our science that it wants to explain all; and if it explain not, then it says there is nothing to explain. But yet we see around us every day the growth of new beliefs, which think themselves new; and which are yet but the old, which pretend to be young—like the fine ladies at the opera.

I suppose now you do not believe in corporeal transference. No? Nor in materialisation. No? Nor in astral bodies. No? Nor in the reading of thought. No? Nor in hypnotism?"

"Yes," I said. "Charcot has proved that pretty well."

Его серьезность меня забавляла, так как четыре дня полного отдыха после того вечного страха воскресили во мне бодрость духа, но взглянув на него, я смутился. Я никогда еще не видел профессора таким суровым, даже тогда, когда мы переживали из-за Люси.

"Объясни мне!"просил я. "Я ничего не понимаю. Я не знаю, что думать, и у меня нет никаких данных, по которым я мог бы догадаться, в чем дело."

"Не хочешь ли ты сказать мне, друг Джон, что не имеешь представления, от чего умерла Люси; несмотря на все факты, которые ты мог наблюдать, несмотря на все намеки?"

"На нервные потрясения, вызванные большой потерей крови?"

"И как произошла потеря крови?"

Я покачал головой. Он подошел ко мне, сел и продолжал:

"Ты умный человек, друг Джон; ты хорошо рассуждаешь, твой дух смел, но ты в плену предрассудков. Ты ничего не хочешь ни видеть, ни слышать неестественного; и все, что не касается твоей обыденной жизни, тебя не трогает.

Ты не думаешь, что существуют вещи, которых ты не понимаешь, но которые тем не менее существуют, что есть люди, которые видят то, чего не может видеть другой; но имей в виду, действительно существует то, что не увидишь простым глазом.

В том-то и ошибка нашей науки, что она все хочет разъяснить, а если это ей не удается, то говорит, что это вообще необъяснимо. И все-таки мы видим вокруг себя каждый день возникновение новых воззрений; но в основе они все-таки стары и только притворяются молодыми, как прекрасные дамы в опере.

Надеюсь, в настоящее время ты веришь в преобразование тел? Нет? А в материализацию? Нет? А в астральные тела? Нет? А в чтение мыслей? Нет? А в гипнотизм?"

"Да," сказал я. "Шарко это довольно хорошо доказал."

He smiled as he went on:

"Then you are satisfied as to it. Yes? And of course then you understand how it act, and can follow the mind of the great Charcot—alas that he is no more!—into the very soul of the patient that he influence. No? Then, friend John, am I to take it that you simply accept fact, and are satisfied to let from premise to conclusion be a blank? No? Then tell me—for I am student of the brain—how you accept the hypnotism and reject the thought reading.

Let me tell you, my friend, that there are things done today in electrical science which would have been deemed unholy by the very men who discovered electricity—who would themselves not so long before have been burned as wizards. There are always mysteries in life.

Why was it that Methuselah lived nine hundred years, and ‘Old Parr’ one hundred and sixty-nine, and yet that poor Lucy, with four men’s blood in her poor veins, could not live even one day? For, had she live one more day, we could have save her.

Do you know all the mystery of life and death? Do you know the altogether of comparative anatomy and can say wherefore the qualities of brutes are in some men, and not in others? Can you tell me why, when other spiders die small and soon, that one great spider lived for centuries in the tower of the old Spanish church and grew and grew, till, on descending, he could drink the oil of all the church lamps? Can you tell me why in the Pampas, ay and elsewhere, there are bats that come at night and open the veins of cattle and horses and suck dry their veins; how in some islands of the Western seas there are bats which hang on the trees all day, and those who have seen describe as like giant nuts or pods, and that when the sailors sleep on the deck, because that it is hot, flit down on them, and then—and then in the morning are found dead men, white as even Miss Lucy was?"

Он улыбнулся и продолжал:

"Значит, ты этим удовлетворен и можешь проследить за мыслью великого Шарко, проникающей в самую душу пациента? Нет? Но может быть, ты в таком случае довольствуешься одними фактами и не ищешь их объяснения? Нет? Тогда скажи мне – как же ты веришь в гипнотизм и отрицаешь чтение мыслей?

Позволь обратить твое внимание, мой друг, на то, что в области электричества теперь сделаны изобретения, которые считались бы нечистой силой даже теми, кто открыл электричество, а между тем и их самих, будь это немного раньше, сожгли бы, как колдунов. В жизни всегда есть тайны.

Почему Мафусаил прожил девятьсот лет, старый Парр – сто шестьдесят девять, между тем как бедная Люси с кровью четырех человек в своих венах не могла прожить даже и одного дня? Ведь, проживи она еще один день, мы бы спасли ее.

Знаешь ли ты тайну жизни и смерти? Знаешь ли ты сущность сравнительной анатомии и можешь ли ты сказать, почему в некоторых людях сидит зверь, а в других его нет? Не можешь ли ты сказать, почему все пауки умирают молодыми и быстрой смертью, а нашелся один большой паук, который прожил сотни лет в башне старой испанской церкви и рос и рос до тех пор, пока не оказался в состоянии выпить все масло из церковных лампад? Не можешь ли ты сказать, почему в пампасах, да и в других местах живут такие летучие мыши, которые прилетают ночью, прокусывают вены у скота и лошадей и высасывают из них кровь? Почему на некоторых островах западных морей существуют такие летучие мыши, которые целыми днями висят на дереве; видевшие их говорят, что они величиною с гигантский орех или стручок; ночью же, когда матросы спят на палубе из-за духоты, они набрасываются на них, а затем… а затем на следующее утро находят мертвых людей, таких же бледных, как Люси?"

"Good God, Professor!" I said, starting up. "Do you mean to tell me that Lucy was bitten by such a bat; and that such a thing is here in London in the nineteenth century?"

He waved his hand for silence, and went on:

"Can you tell me why the tortoise lives more long than generations of men; why the elephant goes on and on till he have seen dynasties; and why the parrot never die only of bite of cat or dog or other complaint?

Can you tell me why men believe in all ages and places that there are some few who live on always if they be permit; that there are men and women who cannot die? We all know—because science has vouched for the fact—that there have been toads shut up in rocks for thousands of years, shut in one so small hole that only hold him since the youth of the world.

Can you tell me how the Indian fakir can make himself to die and have been buried, and his grave sealed and corn sowed on it, and the corn reaped and be cut and sown and reaped and cut again, and then men come and take away the unbroken seal and that there lie the Indian fakir, not dead, but that rise up and walk amongst them as before?"

"Помилуй Бог, профессор!" воскликнул я, вскочив.  "Не хочешь же ты сказать, что Люси была укушена такой же летучей мышью, и что такая вещь мыслима у нас в Лондоне в девятнадцатом веке?"

Он прервал меня знаком руки и продолжал:

"Не объяснишь ли ты, почему черепаха живет дольше, нежели целые поколения людей; почему слон переживает целые династии и почему попугай умирает лишь от укуса кошки или собаки, а не от других недугов?

Не объяснишь ли ты, почему люди всех возрастов и местностей верят в то, что существуют такие люди, которые могли бы жить вечно, если бы их существование не прекращалось насильственно, что существуют мужчины и женщины, которые не могут умереть. Нам всем известно – ибо наука подтверждает факты – что жабы жили тысячи лет, замурованные в скалах.

Не можешь ли ты сказать, как это индийский факир убивает себя и заставляет хоронить; на его могиле сеют рожь; рожь созревает, ее жнут, она снова созревает, и снова ее жнут, затем раскапывают могилу, вскрывают гроб, и из него выходит живой факир, и продолжает жить среди людей, как раньше?"

Here I interrupted him. I was getting bewildered; he so crowded on my mind his list of nature’s eccentricities and possible impossibilities that my imagination was getting fired.

"Professor, let me be your pet student again. Tell me the thesis, so that I may apply your knowledge as you go on. At present I am going in my mind from point to point as a mad man, and not a sane one, follows an idea. I feel like a novice lumbering through a bog in a mist, jumping from one tussock to another in the mere blind effort to move on without knowing where I am going."

"That is good image," he said. "Well, I shall tell you. My thesis is this: I want you to believe."

"To believe what?"

"To believe in things that you cannot. Let me illustrate. I heard once of an American who so defined faith: ‘that faculty which enables us to believe things which we know to be untrue.’ For one, I follow that man. He meant that we shall have an open mind, and not let a little bit of truth check the rush of a big truth, like a small rock does a railway truck. We get the small truth first. Good! We keep him, and we value him; but all the same we must not let him think himself all the truth in the universe."

"Then you want me not to let some previous conviction injure the receptivity of my mind with regard to some strange matter. Do I read your lesson aright?"

"Ah, you are my favourite pupil still. It is worth to teach you. Now that you are willing to understand, you have taken the first step to understand. You think then that those so small holes in the children’s throats were made by the same that made the hole in Miss Lucy?"

"I suppose so."

He stood up and said solemnly:

"Then you are wrong. Oh, would it were so! but alas! no. It is worse, far, far worse."

"In God’s name, Professor Van Helsing, what do you mean?" I cried.

He threw himself with a despairing gesture into a chair, and placed his elbows on the table, covering his face with his hands as he spoke:

"They were made by Miss Lucy!"

Тут я перебил его. Я окончательно сбился с толку – он осыпал меня целым градом причудливых явлений природы и всевозможных невозможностей, так что мой мозг положительно пылал.

"Профессор, я готов снова быть твоим послушным учеником. Укажи мне сущность, чтобы я мог применить твое знание, когда ты будешь продолжать. До сих пор я кидался во все стороны и следовал за твоей фантазией как сумасшедший, а не как здравомыслящий человек. Я чувствую себя как новичок, заблудившийся в болоте в туман, скачущий с кочки на кочку в надежде выбраться, идя сам не зная куда."

"Это очень наглядно," ответил он. "Хорошо, я скажу тебе. Мой тезис: я хочу, чтобы ты уверовал."

"Во что?"

"Уверовал в то, во что верить не можешь. Я приведу тебе пример. Мне пришлось слышать от одного американца такое определение веры: это то, что дает нам возможность поверить тому, что можно. В одном отношении я с ним согласен. Он этим хотел сказать, что на жизнь надо смотреть широко, что не следует допускать, чтобы маленькая ничтожная истина подавляла бы великую истину. Сначала нам нужна незначительная истина. Господи! Мы храним и ценим ее, но не следует верить, что она истина всего мира"

"Так значит ты боишься, что преждевременное раскрытие может вызвать во мне предубеждение по отношению к некоторым странным явлениям? Так ли я понял твою мысль?"

"Ах, все же ты мой любимый ученик! Тебя стоит учить. Так как тебе хочется понять, то ты уже сделал первый шаг к истине: значит, ты полагаешь, что ранки на шее детей вызваны тем же самым, что и у мисс Люси?"

"Я так предполагаю," ответил я.

Он встал и торжественно произнес:

"Ты ошибся. О, если бы это было так! Но увы! нет! Хуже, гораздо, гораздо хуже!"

"Во имя Господа Бога, Ван Хельcинг, что ты хочешь сказать?" воскликнул я.

С выражением отчаяния Ван Хельсинг опустился в кресло, оперся локтями о стол, закрыл лицо руками и произнес:

"Эти ранки сделала сама Люси!" сказал он горестно.

 

 

 

Блог об изучении английского языка/ Уроки английского языка/ Все права защищены