все книги

Bram Stoker 'Dracula' - Брэм Стокер 'Дракула'



Chapter 13 - Глава 13


Dr. Seward's diary (continued)

The funeral was arranged for the next succeeding day, so that Lucy and her mother might be buried together.

I noticed that Van Helsing never kept far away. This was possible from the disordered state of things in the household.

There were no relatives at hand; and as Arthur had to be back the next day to attend at his father’s funeral. Under the circumstances, Van Helsing and I took it upon ourselves to examine papers, etc.

He insisted upon looking over Lucy’s papers himself. I asked him why, for I feared that he, being a foreigner, might not be quite aware of English legal requirements, and so might in ignorance make some unnecessary trouble. He answered me:

"I know; I know. You forget that I am a lawyer as well as a doctor. But this is not altogether for the law. You knew that, when you avoided the coroner. I have more than him to avoid. There may be papers more—such as this."

As he spoke he took from his pocket-book the memorandum which had been in Lucy’s breast, and which she had torn in her sleep.

"When you find anything of the solicitor who is for the late Mrs. Westenra, seal all her papers, and write him tonight."

Дневник доктора Сьюарда

Похороны были назначены на следующий день, так чтобы Люси похоронили вместе с матерью.

Я заметил, что Ван Хельcинг все время держался поблизости. Возможно, причиной тому был царивший в доме беспорядок.

Никаких родственников не осталось. Артур должен приехать только завтра после похорон своего отца. В сложившихся обстоятельствах нам с Ван Хельсингом пришлось самим разбирать бумаги.

Ван Хельcингу захотелось непременно самому просмотреть бумаги Люси. Я спросил его, почему он настаивает на этом, так как  боялся, что он как иностранец и не знает всех тонкостей английского языка, не сумеет разобраться в том, что законно и что незаконно,  Он ответил:

"Ты забываешь, что я такой же юрист, как и доктор. Но в данном случае нельзя считаться только с тем, чего требует закон. Ты это знал, когда постарался избежать коронера. Мне же нужно избежать большего - возможно,  вархиве найдутся еще такие бумаги, как эта."

При этом он вынул из своего бумажника записки, которые были на груди у Люси и которые она разорвала во сне.

"Если ты найдешь в бумагах что-нибудь о стряпчем миссис Вестенр," продолжал он, "то запечатай все бумаги и сегодня же напиши ему."

I went on with my part of the work, and in another half hour had found the name and address of Mrs. Westenra’s solicitor and had written to him. All the poor lady’s papers were in order; explicit directions regarding the place of burial were given. I had hardly sealed the letter, when, to my surprise, Van Helsing walked into the room, saying:

"Can I help you, friend John? I am free, and if I may, my service is to you."

"Have you got what you looked for?" I asked, to which he replied:

"I did not look for any specific thing. I only hoped to find, and find I have, all that there was—only some letters and a few memoranda, and a diary new begun. But I have them here, and we shall for the present say nothing of them. I shall see that poor lad tomorrow evening, and, with his sanction, I shall use some."

When we had finished the work in hand, he said to me:

"And now, friend John, I think we may to bed. Tomorrow we shall have much to do, but for the tonight there is no need of us."

Before turning in we went to look at poor Lucy. The undertaker had certainly done his work well, for the room was turned into a small chapelle ardente. There was a wilderness of beautiful white flowers, and death was made as little repulsive as might be.

The end of the winding-sheet was laid over the face; when the Professor bent over and turned it gently back, we both started at the beauty before us, the tall wax candles showing a sufficient light to note it well. All Lucy’s loveliness had come back to her in death, an the hours that had passed, instead of leaving traces of 'decay’s effacing fingers', had but restored the beauty of life, till positively I could not believe my eyes that I was looking at a corpse.

The Professor looked sternly grave. He had not loved her as I had, and there was no need for tears in his eyes. He said to me:

"Remain till I return," and left the room.

Я продолжал свою работу и вскоре нашел имя и адрес стряпчего миссис Вестенр и написал ему. Все бумаги оказались в порядке, там даже точно было указано, где хоронить усопших. Только я запечатал письмо, как, к моему великому удивлению, вошел Ван Хельcинг, говоря:

"Не могу ли я тебе помочь, Джон? Я свободен и весь к твоим услугам."

"Ну как, нашел, что искал?"  спросил я. Он ответил:

"Я не искал ничего определенного. Я нашел то, что надеялся – несколько писем, заметок и вновь начатый дневник. Вот они, но мы о них никому не скажем. Завтра я увижу нашего бедного друга, и с его согласия воспользуемся некоторыми из них."

Когда мы покончили с неотложными делами, профессор сказал:

"А теперь, друг Джон, мы можем отправиться спать. Завтра много дел, а сегодня мы уж не нужны."

Раньше, чем отправиться спать, мы еще раз пошли посмотреть на Люси. Агент, право, все хорошо устроил, он превратил комнату в маленькую оранжерею. Все утопало в роскошных белых цветах, и смерть уже не производила отталкивающего впечатления.

Лицо усопшей было покрыто концом покрывала. Профессор подошел и приподнял его; мы поразились той красотой, которая представилась нашим взорам. Хотя восковые свечи довольно плохо освещали комнату, все-таки было довольно светло, чтобы разглядеть, что вся прежняя прелесть вернулась к Люси и что смерть, вместо того, чтобы разрушить, восстановила всю красоту жизни до такой степени, что мне стало казаться, что Люси не умерла, а только уснула.

У профессора был очень суровый вид. Он не любил ее так, как я; вполне естественно, что плакать ему было нечего. Он сказал:

"Останься здесь, до моего возвращения." Затем он вышел из комнаты.

He came back with a handful of wild garlic from the box waiting in the hall, but which had not been opened, and placed the flowers amongst the others on and around the bed. Then he took from his neck, inside his collar, a little gold crucifix, and placed it over the mouth. He restored the sheet to its place, and we came away.

I was undressing in my own room, when, with a premonitory tap at the door, he entered, and at once began to speak:

"Tomorrow I want you to bring me, before night, a set of post-mortem knives."

"Must we make an autopsy?" I asked.

"Yes and no. I want to operate, but not as you think. Let me tell you now, but not a word to another. I want to cut off her head and take out her heart. Ah! you a surgeon, and so shocked! You, whom I have seen with no tremble of hand or heart, do operations of life and death that make the rest shudder.

Oh, but I must not forget, my dear friend John, that you loved her; and I have not forgotten it, for it is I that shall operate, and you must only help. I would like to do it tonight, but for Arthur I must not; he will be free after his father’s funeral tomorrow, and he will want to see her—to see it.

Then, when she is coffined ready for the next day, you and I shall come when all sleep. We shall unscrew the coffin-lid, and shall do our operation: and then replace all, so that none know, save we alone."

"But why do it at all? The girl is dead. Why mutilate her poor body without need? And if there is no necessity for a post-mortem and nothing to gain by it—no good to her, to us, to science, to human knowledge—why do it? Without such it is monstrous."

Вскоре он вернулся с кучей цветов дикого чеснока; вынул их из ящика, стоящего до сих пор нераскрытым, и рассыпал среди других цветов по всей комнате и у кровати. Затем снял с шеи маленький золотой крест, положил его на губы Люси, прикрыл ее снова покрывалом – и мы ушли.

Я как раз раздевался в своей комнате, когда Ван Хельcинг, предварительно постучав, вошел и сказал:

"Прошу тебя завтра еще до вечера принести мне пару ножей для вскрытия."

"Разве мы должны производить вскрытие?" спросил я.

"И да, и нет. Я хочу сделать операцию, но не такую, как ты думаешь. Я сейчас расскажу тебе, в чем дело, но смотри – другим ни слова! Я хочу отрезать ей голову и вынуть сердце. Ай-ай-ай! Ты доктор – и так ошеломлен! Я видел, как ты без дрожи в руках и сердце решался на операции, от которых отказывались другие хирурги. Я хочу отрезать ей голову и вынуть сердце.

Да, конечно, милый друг, я должен был помнить, что ты её любил; я и не забыл этого: я решил сам делать операцию, тебе же придется лишь помогать мне. Мне хотелось бы сделать это сегодня, но ради Артура придется подождать; он освободится лишь завтра после похорон отца, и ему, наверное, захочется еще раз на нее посмотреть.

Затем после того, как ее положат в гроб, мы придем сюда, когда все будут спать, отвинтим крышку гроба и сделаем операцию, а потом положим все на место, чтобы никто, кроме нас, ничего не знал."

"Но к чему это вообще-то делать? Девушка умерла. К чему напрасно терзать ее бедное тело? И если мы этим не вернем ей жизни, если это не принесет никакой пользы ни ей, ни нам, ни науке, ни человечеству, то к чему же делать это? И без того все так ужасно!"

For answer he put his hand on my shoulder, and said, with infinite tenderness:

"Friend John, I pity your poor bleeding heart; and I love you the more because it does so bleed. If I could, I would take on myself the burden that you do bear. But there are things that you know not, but that you shall know, and bless me for knowing, though they are not pleasant things.

John, my child, you have been my friend now many years, and yet did you ever know me to do any without good cause? I may err—I am but man; but I believe in all I do. Was it not for these causes that you send for me when the great trouble came? Yes! Were you not amazed, nay horrified, when I would not let Arthur kiss his love—though she was dying—and snatched him away by all my strength? Yes! And yet you saw how she thanked me, with her so beautiful dying eyes, her voice, too, so weak, and she kiss my rough old hand and bless me? Yes! And did you not hear me swear promise to her, that so she closed her eyes grateful? Yes! Well, I have good reason now for all I want to do.

You have for many years trust me; you have believe me weeks past, when there be things so strange that you might have well doubt. Believe me yet a little, friend John. If you trust me not, then I must tell what I think; and that is not perhaps well. And if I work—as work I shall, no matter trust or no trust—without my friend trust in me, I work with heavy heart and feel, oh! so lonely when I want all help and courage that may be!” He paused a moment and went on solemnly: “Friend John, there are strange and terrible days before us. Let us not be two, but one, that so we work to a good end. Will you not have faith in me?"

В ответ на мои слова он положил мне на плечи руки и ласково сказал:

"Друг Джон, мне очень жаль твое бедное сердце, обливающееся кровью, и я еще больше люблю тебя за это. Если бы я мог, то взял бы на себя всю тяжесть с твоей души. Но есть вещи, которых ты не знаешь, но которые узнаешь несомненно; радуйся, что пока знаю их только я, так как они не очень приятны.

Джон, дитя мое, ты мне друг уже много лет; подумай, вспомни и скажи, делал ли я что-нибудь без оснований? Возможно, я ошибаюсь, я ведь только человек, но я верю в то, что делаю. Не потому ли ты прислал за мною, когда случилось это великое горе? Ведь поэтому, не правда ли? Разве тебя не удивило, не возмутило то, что я не позволил Артуру поцеловать свою возлюбленную, отшвырнув его, несмотря на то, что она умирала? Конечно, да! А между тем, ты ведь видел, как она меня потом благодарила своим ласковым взором, своим слабым голосом, как она поцеловала мою старую, грубую руку и как меня благословляла? Да? Разве ты не слышал, как я поклялся ей исполнить ее просьбу, так что она спокойно закрыла свои глаза? Да? Так вот, у меня достаточно причин для всего, что я делаю.

Ты в течение многих лет верил мне; верил тогда, когда несколько недель назад произошли странные вещи, которых ты никак не мог понять. Доверься мне еще ненадолго, Джон. Если ты не доверяешь, то придется сказать тебе то, что я думаю, а это может плохо кончиться. А если придется работать без доверия моего друга, то я буду чувствовать себя одиноким; между тем, помощь и поддержка могут мне понадобиться!"

I took his hand, and promised him. I held my door open as he went away, and watched him go into his room and close the door. As I stood without moving, I saw one of the maids pass silently along the passage—she had her back towards me, so did not see me—and go into the room where Lucy lay. The sight touched me. Devotion is so rare, and we are so grateful to those who show it unasked to those we love. Here was a poor girl putting aside the terrors which she naturally had of death to go watch alone by the bier of the mistress whom she loved, so that the poor clay might not be lonely till laid to eternal rest.

I must have slept long and soundly, for it was broad daylight when Van Helsing waked me by coming into my room. He came over to my bedside and said:

"You need not trouble about the knives; we shall not do it."

"Why not?" I asked.

"Because," he said sternly, "it is too late—or too early. See!" Here he held up the little golden crucifix. "This was stolen in the night."

"How, stolen," I asked in wonder, "since you have it now?"

"Because I get it back from the worthless wretch who stole it, from the woman who robbed the dead and the living. Her punishment will surely come, but not through me; she knew not altogether what she did and thus unknowing, she only stole. Now we must wait."

Я взял его за руку и обещал помочь. Не закрывая дверь своей комнаты, я смотрел ему вслед - он прошел по коридору к себе. Вслед за ним одна из служанок - она была спиной ко мне и не видела меня - тихо пробежала по коридору в комнату, где лежала Люси. Это тронуло меня. Преданность - редкое явление и невольно трогает, особенно по отношению к тем, кого мы любим. Бедная девушка, преодолев естественный страх смерти, хочет побыть у гроба любимой хозяйки.

Я, должно быть, долго и крепко спал, потому что было уже поздно, когда Ван Хельcинг разбудил меня своим приходом. Он подошел к моей кровати и сказал:

"Можешь не беспокоиться о ножах – мы не будем делать этого."

"Почему?" спросил я.

"Потому что," ответил он, "слишком поздно или слишком рано. Взгляни!"  показал он мне свой золотой крестик, "это было украдено ночью!"

"Как украдено?" спросил я удивленно, "раз он теперь у тебя?"

"Потому что я отобрал крест у недостойной служанки, обкрадывавшей и мертвых и живых. Она, конечно, будет примерно наказана, но не мною, так как она не ведала, что творила и, ничего не зная, совершила лишь кражу. Теперь нам придется подождать."

He went away on the word, leaving me with a new mystery to think of, a new puzzle to grapple with. The forenoon was a dreary time, but at noon the solicitor came: Mr. Marquand. He was very genial and very appreciative of what we had done, and took off our hands all cares as to details.

During lunch he told us that Mrs. Westenra had for some time expected sudden death from her heart, and had put her affairs in absolute order; he informed us that, with the exception of a certain entailed property of Lucy’s father’s which now, in default of direct issue, went back to a distant branch of the family, the whole estate, real and personal, was left absolutely to Arthur Holmwood.

He did not remain long, but said he would look in later in the day and see Lord Godalming. His coming, however, had been a certain comfort to us, since it assured us that we should not have to dread hostile criticism as to any of our acts.

И он ушел, задав мне новую загадку и снова перепутав все мои мысли. День прошел тоскливо; вечером пришел стряпчий, м-р Маркан. Это был очень признательным и поблагодарил нас за то, что мы сделали; он взял на себя все заботы о деталях.

Во время завтрака он рассказал нам, что миссис Вестенр уже с некоторых пор ожидала смерти из-за болезни сердца и что поэтому она привела все свои дела в полный порядок; далее он сообщил, что все состояние, за исключением имущества отца Люси, которое теперь за отсутствием прямых наследников перейдет к побочной фамильной линии, как движимое, так и недвижимое, завещано Артуру Холмвуду.

Он пробыл недолго и сказал, что зайдет попозже - повидать лорда Годалминга. Приход стряпчего немного отвлек и успокоил нас - по крайней мере, мы могли не бояться критики в свой адрес в связи с нашими распоряжениями в эти дни.

Arthur was expected at five o’clock, so a little before that time we visited the death-chamber. It was so in very truth, for now both mother and daughter lay in it. The undertaker, true to his craft, had made the best display he could of his goods, and there was a mortuary air about the place that lowered our spirits at once. Van Helsing ordered the former arrangement to be adhered to, explaining that, as Lord Godalming was coming very soon, it would be less harrowing to his feelings to see all that was left of his fiancée quite alone. The undertaker seemed shocked at his own stupidity and exerted himself to restore things to the condition in which we left them the night before, so that when Arthur came such shocks to his feelings as we could avoid were saved.

Poor fellow! He looked desperately sad and broken; even his stalwart manhood seemed to have shrunk somewhat under the strain of his much-tried emotions.

He had, I knew, been very genuinely and devotedly attached to his father; and to lose him, and at such a time, was a bitter blow to him.

Артура ожидали к 5 часам, так что мы свободно могли успеть сходить в покойницкую. В данном случае комната вполне оправдывала свое назначение, так как там теперь лежали и мать и дочь. Похоронных дел мастер приложил все свое искусство, и траурная атмосфера сразу подействовала на наше настроение. Однако Ван Хельсинг распорядился восстановить все, как было прежде, объяснив, что лорду Годалмингу будет легче увидеть сначала только свою невесту. Мастер расстроился из-за своей недогадливости и быстро исправил положение, так что к приезду Артура кое-что удалось смягчить.

Бедняга! Он выглядел невероятно грустным и разбитым, даже его удивительное мужество, казалось, исчезло после таких тяжких переживаний. он был, я знаю, искренне привязан к отцу. Эта утрата - большой удар для него,  да еще в такое время.

Он, я знаю, был искренне предан своему отцу, и утратить отца, да еще в такое время, было для него тяжелым ударом.

With me he was warm as ever, and to Van Helsing he was sweetly courteous; but I could not help seeing that there was some constraint with him. The Professor noticed it, too, and motioned me to bring him upstairs.

I did so, and left him at the door of the room, as I felt he would like to be quite alone with her, but he took my arm and led me in, saying huskily:

"You loved her too, old fellow; she told me all about it, and there was no friend had a closer place in her heart than you. I don’t know how to thank you for all you have done for her. I can’t think yet....”

Here he suddenly broke down, and threw his arms round my shoulders and laid his head on my breast, crying:

"Oh, Jack! Jack! What shall I do! The whole of life seems gone from me all at once, and there is nothing in the wide world for me to live for."

Со мной он был, как всегда сердечен,  с Ван Хельсингом - очень любезен,  но я почувствовал какое-то напряжение в нем.  Профессор также заметил это и сделал мне знак, чтобы я повел его наверх.

Я так и сделал и оставил Артура у дверей комнаты, так как чувствовал, что ему хотелось побыть с ней наедине, но он взял меня под руку, повел в комнату и хрипло проговорил:

"Ты также любил ее, старый друг, она мне все рассказала, и у нее не было лучшего друга, чем ты. Я не знаю, как мне благодарить тебя за все то, что ты сделал для нее, даже не могу и думать…"

Тут силы ему изменили, он обнял меня, опустил голову на плечо и заплакал:

"О Джек! Джек! Что мне делать? Мне кажется, что весь смысл жизни вдруг пропал и незачем больше жить!"

I comforted him as well as I could. In such cases men do not need much expression. A grip of the hand, the tightening of an arm over the shoulder, a sob in unison, are expressions of sympathy dear to a man’s heart. I stood still and silent till his sobs died away, and then I said softly to him:

"Come and look at her."

Together we moved over to the bed, and I lifted the lawn from her face. God! how beautiful she was. Every hour seemed to be enhancing her loveliness. It frightened and amazed me somewhat; and as for Arthur, he fell a-trembling, and finally was shaken with doubt as with an ague. At last, after a long pause, he said to me in a faint whisper:

"Jack, is she really dead?"

I assured him sadly that it was so, and went on to suggest—for I felt that such a horrible doubt should not have life for a moment longer than I could help—that it often happened that after death faces became softened and even resolved into their youthful beauty; that this was especially so when death had been preceded by any acute or prolonged suffering.

I told him that that must be goodbye, as the coffin had to be prepared; so he went back and took her dead hand in his and kissed it, and bent over and kissed her forehead. He came away, fondly looking back over his shoulder at her as he came.

I left him in the drawing-room, and told Van Helsing that he had said goodbye; so the latter went to the kitchen to tell the undertaker’s men to proceed with the preparations and to screw up the coffin. When he came out of the room again I told him of Arthur’s question, and he replied:

"I am not surprised. Just now I doubted for a moment myself!” We all dined together, and I could see that poor Art was trying to make the best of things. Van Helsing had been silent all dinner-time; but when we had lit our cigars he said:

"Lord,” but Arthur interrupted him:

"No, no, not that, for God’s sake! not yet at any rate. Forgive me, sir: I did not mean to speak offensively; it is only because my loss is so recent!"

Я утешал его, сколько мог. В таких случаях мужчины мало нуждаются в словах. Пожатие руки, объятие, совместные тихие слезы – вот выражения чувств, дорогие мужчине. Я тихо стоял и ждал, пока он овладеет собою и подавит свои рыдания, затем ласково сказал ему:

"Пойдем, посмотрим на нее."

Мы вместе подошли к кровати, и я поднял покрывало с ее лица. Господи! Как она была хороша! С каждым часом, казалось, ее красота расцветала. Это как-то пугало и поражало меня. Что же касается Артура, то он дрожал как в лихорадке, и сомнение вкралось в его душу. Наконец, после долгого молчания, он произнес тихим шепотом:

"Джек, она действительно умерла?"

Я с грустью сказал ему, что это действительно так, и продолжал убеждать его, поскольку было необходимо рассеять это ужасное сомнение. Мне прищлось объяснить ему, что довольно часто у покойных черты лица смягчаются и даже восстанавливается их былая красота, особенно если смерти предшествовала острая болезнь.

Я сказал, что надо проститься с нею, так как следует начинать приготовления к похоронам. Он снова вернулся к ней, взял мертвую руку и поцеловал, затем наклонился и поцеловал ее в лоб. Уходя, он окинул Люси таким же долгим, проницательным взглядом, как он это сделал, когда вошел.

Я оставил его в гостиной и сказал Ван Хельcингу, что Артур уже простился с нею; Ван Хельcинг пошел на кухню сказать агенту, чтобы он приступил к подготовке похорон. Когда Артур вышел из комнаты, я передал Ван Хельcингу, о чем меня спрашивал Артур, и он ответил:

"Это меня ничуть не удивляет – я только что сам в этом усомнился. Мы обедали все вместе, и я заметил, что бедный Артур страшно волновался. Ван Хельсинг все время молчал, но, когда мы закурили сигары, он сказал:

"Лорд," но Артур перебил его:

"Нет, нет, только не так, ради Бога! Во всяком случае – не теперь. Простите меня, сэр; я не хотел вас обидеть, но я не могу слышать этот титул, моя рана еще слишком свежа!"

The Professor answered very sweetly:

"I only used that name because I was in doubt. I must not call you 'Mr.', and I have grown to love you—yes, my dear boy, to love you—as Arthur."

Arthur held out his hand, and took the old man’s warmly.

"Call me what you will," he said. "I hope I may always have the title of a friend. And let me say that I am at a loss for words to thank you for your goodness to my poor dear. I know that she understood your goodness even better than I do; and if I was rude or in any way wanting at that time you acted so—you remember," the Professor nodded," you must forgive me.”

He answered with a grave kindness:

"I know it was hard for you to quite trust me then, for to trust such violence needs to understand; and I take it that you do not—that you cannot—trust me now, for you do not yet understand. And there may be more times when I shall want you to trust when you cannot—and may not—and must not yet understand. But the time will come when your trust shall be whole and complete in me, and when you shall understand as though the sunlight himself shone through. Then you shall bless me from first to last for your own sake, and for the sake of others and for her dear sake to whom I swore to protect."

"And, indeed, indeed, sir," said Arthur warmly, “I shall in all ways trust you. I know and believe you have a very noble heart, and you are Jack’s friend, and you were hers. You shall do what you like."

The Professor cleared his throat a couple of times, and finally said:

"May I ask you something now?"


"You know that Mrs. Westenra left you all her property?"

"No! I never thought of it."

Профессор очень ласково ответил:

"Я назвал вас так только потому, что я колебался, как мне обратиться к вам. Я не могу называть вас 'мистер', я полюбил вас, да, мой дорогой мальчик, я полюбил вас как Артура."

Артур протянул руку и горячо пожал ладонь старика.

"Называйте меня, как хотите," сказал он. "Я надеюсь, что всегда с гордостью буду носить звание вашего друга; позвольте сказать вам, что я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность за все, что вы сделали для моей бедной, дорогой Люси. Я знаю, она очень ценила вас. Если я был резок или проявил недовольство – помните, тогда, когда вы так странно поступили," профессор кивнул "прошу меня простить."

Профессор доброжелательно ответил ему:

"Я знаю, как трудно было вам тогда вполне довериться мне, так как чтобы поверить в необходимость такого поведения, нужно понимать; По-моему, вы даже и теперь не вполне верите мне, да и не можете, так как вам не дано еще понять, в чем дело. Но возможны и другие ситуации, когда мне потребуется ваше доверие, а вы не будете понимать смысл моих действий. Но настанет время, когда вы доверитесь вполне, и когда вам все станет ясно, вы будете благодарить меня за себя, за других и за нее, за ту, которую я поклялся защищать.

"Да, конечно, сэр," горячо заговорил Артур, "я во всем доверюсь вам. Я знаю и верю, что у вас благородная душа, вы ведь друг Джека и были ее другом. Делайте все что хотите!"

Профессор пару раз откашлялся, и наконец произнес:

"Мне хотелось бы задать вам кое-какие вопросы."


"Вам известно, что миссис Вестенр оставила вам все свое состояние?"

"Нет! Я никогда об этом не думал."

"And as it is all yours, you have a right to deal with it as you will. I want you to give me permission to read all Miss Lucy’s papers and letters. Believe me, it is no idle curiosity. I have a motive of which, be sure, she would have approved. I have them all here. I took them before we knew that all was yours, so that no strange hand might touch them—no strange eye look through words into her soul. I shall keep them, if I may; even you may not see them yet, but I shall keep them safe. No word shall be lost; and in the good time I shall give them back to you. It’s a hard thing I ask, but you will do it, will you not, for Lucy’s sake?"

"Так как теперь все принадлежит вам, то вы имеете право располагать всем по своему усмотрению. Мне хочется, чтобы вы разрешили мне прочесть все бумаги и письма Люси. Поверьте, это не праздное любопытство. Будьте уверены, у меня имеются для этого очень важные основания. Вот все бумаги. Я взял их раньше, чем мне стало известно, что все это ваше, для того чтобы до них не дотрагивались чужие руки, чтобы чужие взоры не проникли в ее душу. Я приберегу их, если вы ничего не имеете против; я даже вам не хотел бы их показывать; я буду их хорошенько беречь. Ни одно слово не пропадет, а когда настанет время, я верну их вам. Я прошу у вас слишком много, но вы это сделаете? Ведь правда? Ради Люси?"

Arthur spoke out heartily, like his old self:

"Dr. Van Helsing, you may do what you will. I feel that in saying this I am doing what my dear one would have approved. I shall not trouble you with questions till the time comes."

The old Professor stood up as he said solemnly:

"And you are right. There will be pain for us all; but it will not be all pain, nor will this pain be the last. We and you too—you most of all, my dear boy—will have to pass through the bitter water before we reach the sweet. But we must be brave of heart and unselfish, and do our duty, and all will be well!"

I slept on a sofa in Arthur’s room that night. Van Helsing did not go to bed at all. He went to and fro, as if patrolling the house, and was never out of sight of the room where Lucy lay in her coffin, strewn with the wild garlic flowers, which sent, through the odour of lily and rose, a heavy, overpowering smell into the night.

Артур ответил со столь свойственной ему сердечностью:

"Делайте все, что хотите, доктор Ван Хельсинг. Я чувствую, что говоря таким образом, я исполняю желание Люси. Я не стану тревожить вас вопросами, пока не настанет время."

Старый професcор встал и торжественно произнес:

"И вы правы. Нам всем предстоит пережить еще много страданий, и не только страданий. Всем нам, и в первую очередь вам, мой милый мальчик, предстоит пережить много горького, прежде мы вновь ощутим сладость жизни. Не следует падать духом, не надо быть эгоистичным, нас зовет долг, и все закончится хорошо!"

Эту ночь я спал на диване в комнате Артура. Ван Хельсинг совсем не ложился. Он ходил взад и вперед, точно карауля дом, и все время следил за комнатой, где лежала в гробу Люси, осыпанная белыми цветами чеснока, запах которых смешивался в ночном воздухе с ароматом роз и лилий.

Mina Harker’s Journal

22 September

In the train to Exeter. Jonathan sleeping. It seems only yesterday that the last entry was made, and yet how much between then, in Whitby and all the world before me, Jonathan away and no news of him; and now, married to Jonathan, Jonathan a solicitor, rich, master of his business, Mr. Hawkins dead and buried, and Jonathan with another attack that may harm him.

Some day he may ask me about it. Down it all goes. I am rusty in my shorthand—see what unexpected prosperity does for us—so it may be as well to freshen it up again with an exercise anyhow.

The service was very simple and very solemn. There were only ourselves and the servants there, one or two old friends of his from Exeter, his London agent, and a gentleman representing Sir John Paxton, the President of the Incorporated Law Society.

Jonathan and I stood hand in hand, and we felt that our best and dearest friend was gone from us.... We came back to town quietly, taking a ’bus to Hyde Park Corner. Jonathan thought it would interest me to go into the Row for a while, so we sat down; but there were very few people there, and it was sad-looking and desolate to see so many empty chairs. It made us think of the empty chair at home.

Then we got up and walked down Piccadilly. Jonathan was holding me by the arm, the way he used to in old days before I went to school.

I felt it very improper, for you can’t go on for some years teaching etiquette and decorum to other girls without the pedantry of it biting into yourself a bit; but it was Jonathan, and he was my husband, and we didn’t know anybody who saw us—and we didn’t care if they did—so on we walked.

Дневник Мины Харкер

22 сентября

В поезде по дороге в Эксетер. Джонатан спит. Кажется, только вчера я сделала последнюю запись в дневнике. А сколь многое уже отделяет меня от жизни в Уитби, когда Джонатан был далеко и не подавал никаких вестей. Теперь я уже замужем за ним, он - стряпчий, богат, мистер Хокинс умер и похоронен, а у Джонатана - опасный приступ.

Когда-нибудь, возможно, он станет расспрашивать меня об этом. Все проходит. Да, я, конечно, немного запустила свою стенографию, вот что делает с нами неожиданное богатство, так что полезно будет слегка освежить в памяти забытые навыки.

Похороны были очень простые и торжественные. За гробом шли мы, прислуга, пара старых друзей из Эксетера, лондонский агент и один господин, заместитель сэра Джона Пакстона, президента Общества законов.

Джонатан и я стояли рука об руку и чувствовали, что потеряли дорогого и близкого человека. Мы спокойно вернулись в город, доехав автобусом до Гайд-парка. Джонатан подумал, что мне будет интересно побыть немного в Роу, мы посидели там, народу было мало, от пустовавших место веяло грустью. Они напомнили нам о пустом кресле дома.

Затем мы встали и пошли по Пикадилли пешком. Джонатан держал меня под руку, как в былые времена, еще до моей работы в школе. Мне это казалось не совсем приличным - когда несколько лет учишь девушек правилам хорошего тона, невольно сама становишься чепорной,  -  но я не стала возражать, все-таки это бы Джонатан, мой муж, а вокруг лишь незнакомые люди, и нас не волновало их мнение, так мы и шли.

I was looking at a very beautiful girl, in a big cart-wheel hat, sitting in a victoria outside Guiliano’s, when I felt Jonathan clutch my arm so tight that he hurt me, and he said under his breath:

"My God!"

I am always anxious about Jonathan, for I fear that some nervous fit may upset him again; so I turned to him quickly, and asked him what it was that disturbed him.

He was very pale, and his eyes seemed bulging out as, half in terror and half in amazement, he gazed at a tall, thin man, with a beaky nose and black moustache and pointed beard, who was also observing the pretty girl. He was looking at her so hard that he did not see either of us, and so I had a good view of him.

His face was not a good face; it was hard, and cruel, and sensual, and his big white teeth, that looked all the whiter because his lips were so red, were pointed like an animal’s.

Jonathan kept staring at him, till I was afraid he would notice. I feared he might take it ill, he looked so fierce and nasty. I asked Jonathan why he was disturbed, and he answered, evidently thinking that I knew as much about it as he did:

"Do you see who it is?"

"No, dear," I said; “I don’t know him; who is it?"

His answer seemed to shock me, for it was said as if he did not know that it was to me, Mina, to whom he was speaking:

"It is the man himself!"

Я засмотрелась на очень красивую барышню в шляпе с широкими полями, сидевшую в двухместном экипаже у магазина Гильяно, как вдруг Джонатан сжал мою руку так сильно, что мне стало больно, и вскрикнул:


Я нахожусь в постоянном страхе за Джонатана, поскольку все время боюсь, чтобы у него опять не повторился нервный припадок, так что я моментально повернулась к нему и спросила, что его потревожило.

Он был очень бледен, глаза выпучены, и он с ужасом смотрел на какого-то высокого, тонкого господина с крючковатым носом, черными усиками и остроконечной бородкой, также глядевшего на хорошенькую девушку. Он смотрел на нее так пристально, что совсем нас не замечал, и мне удалось хорошо рассмотреть незнакомца.

Выражение его лица нельзя было назвать добрым, оно было сурово, жестко и чувственно, а крупные белые зубы, казавшиеся еще белее от ярко-пунцового цвета губ, были заострены, как у животного.

Джонатан не спускал с него глаз, так что я испугалась, как бы незнакомец этого не заметил. Я боялась, что это его рассердит, так как вид у него был гадкий и злой. Я спросила Джонатана, почему он так взволнован. Джонатан, кажется, думал, что мне известно столько же, сколько и ему, и ответил:

"Ты знаешь, кто это?"

"Нет, дорогой," ответила я, "не знаю; кто это?"

Ответ меня поразил, так как он, казалось, совершенно забыл, что разговаривает со мною, с Миной.

"Это он и есть!"

The poor dear was evidently terrified at something—very greatly terrified; I do believe that if he had not had me to lean on and to support him he would have sunk down. He kept staring; a man came out of the shop with a small parcel, and gave it to the lady, who then drove off.

The dark man kept his eyes fixed on her, and when the carriage moved up Piccadilly he followed in the same direction, and hailed a hansom. Jonathan kept looking after him, and said, as if to himself:

"I believe it is the Count, but he has grown young. My God, if this be so! Oh, my God! my God! If I only knew! if I only knew!"

He was distressing himself so much that I feared to keep his mind on the subject by asking him any questions, so I remained silent. I drew him away quietly, and he, holding my arm, came easily. We walked a little further, and then went in and sat for a while in the Green Park.

It was a hot day for autumn, and there was a comfortable seat in a shady place. After a few minutes’ staring at nothing, Jonathan’s eyes closed, and he went quietly into a sleep, with his head on my shoulder. I thought it was the best thing for him, so did not disturb him. In about twenty minutes he woke up, and said to me quite cheerfully:

"Why, Mina, have I been asleep! Oh, do forgive me for being so rude. Come, and we’ll have a cup of tea somewhere."

He had evidently forgotten all about the dark stranger, as in his illness he had forgotten all that this episode had reminded him of. I don’t like this lapsing into forgetfulness; it may make or continue some injury to the brain. I must not ask him, for fear I shall do more harm than good; but I must somehow learn the facts of his journey abroad.

The time is come, I fear, when I must open that parcel, and know what is written. Oh, Jonathan, you will, I know, forgive me if I do wrong, but it is for your own dear sake.



A sad home-coming in every way—the house empty of the dear soul who was so good to us; Jonathan still pale and dizzy under a slight relapse of his malady; and now a telegram from Van Helsing, whoever he may be:

"You will be grieved to hear that Mrs. Westenra died five days ago, and that Lucy died the day before yesterday. They were both buried today."

Oh, what a wealth of sorrow in a few words! Poor Mrs. Westenra! Poor Lucy! Gone, gone, never to return to us! And poor, poor Arthur, to have lost such sweetness out of his life! God help us all to bear our troubles.

Бедняжку Джонатана, как видно, что-то очень взволновало, я убеждена, не поддержи я его, он наверное упал бы. Он продолжал смотреть на незнакомца, не спуская глаз; из магазина вышел какой-то господин с пакетом, передал его леди в коляске, и они оба тотчас уехали.

Мрачный незнакомец не сводил с нее глаз; когда ее экипаж поехал по Пикадилли,, он долго глядел ей вслед, затем нанял экипаж поехал за ними. Джонатан все время не сводил глаз и, наконец, сказал как бы про себя:

"Мне кажется, что это граф, но он как будто помолодел. Господи, если это правда! О, Боже, Боже мой! Если бы я только знал! Если бы я только знал!"

Он был так встревожен, что я боялась расспрашивать, стараясь не напоминать ему об этом. Я потянула его слегка за рукав, и он пошел со мной дальше. Мы немного прошлись, затем зашли в Гринпарк и посидели там.

Был жаркий осенний день, так что приятно было отдохнуть в тени. Джонатан долго глядел в пространство, затем глаза его закрылись и, опустив голову мне на плечо, он заснул. Я не тревожила его, так как сон для него лучшее лекарство. Минут двадцать спустя он проснулся и ласково сказал:

"Что это, Мина, неужели я спал? О, прости мне такую невежливость. Зайдем куда-нибудь выпить стакан чаю."

Он, как видно, совершенно забыл о том мрачном господине, так же как и во время своей болезни он ничего не помнил о том, что было раньше. Мне не нравится эта забывчивость. Я не стану его расспрашивать, так как боюсь, что это принесет ему больше вреда, чем пользы, но все-таки нужно узнать, что с ним приключилось в путешествии.

Боюсь, настало время распечатать тот пакет и посмотреть, что там написано. О, Джонатан, ты простишь меня, если я так поступлю, я делаю это только для твоей пользы!



Во всех отношениях печально возвращаться домой – дом опустел, нет там больше нашего друга; Джонатан все еще бледен и слаб после припадка, хотя он и был в очень легкой форме… А тут еще телеграмма от Ван Хельcинга; что бы это могло быть?

"Вам, наверное, грустно будет услышать, что миссис Вестенр умерла пять дней тому назад и что Люси умерла третьего дня. Сегодня хороним их обеих".

Какая масса горя в нескольких словах; бедная миссис Вестенр! Бедная Люси! Их больше нет, и никогда больше они не вернутся! Бедный, бедный Артур – утратил самое дорогое в жизни! Да поможет нам Господь пережить все эти горести!

Dr. Seward’s Diary

22 September

It is all over. Arthur has gone back to Ring, and has taken Quincey Morris with him. What a fine fellow is Quincey! I believe in my heart of hearts that he suffered as much about Lucy’s death as any of us; but he bore himself through it like a moral Viking. If America can go on breeding men like that, she will be a power in the world indeed. Van Helsing is lying down, having a rest preparatory to his journey.

He goes over to Amsterdam tonight, but says he returns tomorrow night; that he only wants to make some arrangements which can only be made personally. He is to stop with me then, if he can; he says he has work to do in London which may take him some time.

Poor old fellow! I fear that the strain of the past week has broken down even his iron strength. All the time of the burial he was, I could see, putting some terrible restraint on himself.

When it was all over, we were standing beside Arthur, who, poor fellow, was speaking of his part in the operation where his blood had been transfused to his Lucy’s veins; I could see Van Helsing’s face grow white and purple by turns. Arthur was saying that he felt since then as if they two had been really married and that she was his wife in the sight of God. None of us said a word of the other operations, and none of us ever shall.

Дневник Доктора Сьюарда

22 сентября

Все кончено. Артур уехал в Ринг и взял с собою Квинси Морриса. Какой же Квинси хороший парень! В глубине души он, наверное, переживает смерть Люси не меньше нас, но держится как настоящий викинг. Если Америка будет и дальше рожать таких людей,  она, несомненно, станет мировой державой.

Ван Хельсинг лег отдохнуть, чтобы подготовиться к предстоящему путешествию. Сегодня вечером он едет в Амстердам; говорит, что завтра вечером снова вернется, так как ему хочется еще кое-что сделать, то есть что только он один и может сделать.

Он остановился у меня, ибо по его словам, у него дела в Лондоне, на которые придется потратить порядочно времени.

Бедный старик! Боюсь, что работа за последнее время и его выбила из сил.  Во время похорон было видно, как он себя сдерживает.

Когда похороны закончились, мы окружили Артура, молодой человек вдруг вспомнил о переливании крови. Ван Хельсинг то краснел, то бледнел. Артур говорил, что с тех пор у него такое чувство, что они с Люси действительно женаты, она - его жена перед Богом. Никто из нас ни слова не сказал - и не скажет - о тех переливаниях, в которых принимали участие мы.

And now we are all scattered; and for many a long day loneliness will sit over our roofs with brooding wings. Lucy lies in the tomb of her kin, a lordly death-house in a lonely churchyard, away from teeming London; where the air is fresh, and the sun rises over Hampstead Hill, and where wild flowers grow of their own accord. So I can finish this diary; and God only knows if I shall ever begin another. If I do, or if I even open this again, it will be to deal with different people and different themes; for here at the end, where the romance of my life is told, ere I go back to take up the thread of my life-work, I say sadly and without hope, 'FINIS'.

Теперь нас всех разбросало в разные стороны, одиночество осенило своим крылом крыши наших домов. Люси лежит в своем фамильном склепе, в роскошном доме смерти, вдали от шумного Лондона, на уединенном кладбище, где воздух свеж, где солнце светит на Хэмстэт Хилл и где на воле растут дикие цветы. Итак, я могу покончить со своим дневником, и один Бог знает, начну ли я его снова. Если мне придется это сделать или если я когда-нибудь открою его, то только для того, чтобы поделиться им с другими, ибо роман мой кончился, я снова возвращаюсь к своей работе и с грустью, потеряв всякую надежду, скажу: 'Finis'.

"The Westminster Gazette", 25 September,

A Hampstead Mystery

The neighbourhood of Hampstead is just at present exercised with a series of events which seem to run on lines parallel to those of what was known to the writers of headlines as 'The Kensington Horror', or 'The Stabbing Woman', or 'The Woman in Black'. During the past two or three days several cases have occurred of young children straying from home or neglecting to return from their playing on the Heath.

In all these cases the children were too young to give any properly intelligible account of themselves, but the consensus of their excuses is that they had been with a 'bloofer lady'.

"Вестминстерская газета" от 25 сентября

Тайны Хэмпстэда

В окрестностях Хэмпстэда теперь происходит целый ряд событий, сходных с теми, которые известны авторам 'Ужасов Кенсингтона', или 'Женщина-убийца', или 'Женщина в черном'. За последние дни маленькие дети стали исчезать из дома или же не возвращаться домой с игр на Гите.

Дети были настолько малы, что не могли дать себе отчета в том, что с ними приключалось: ответ их был один и тот же, что они были с 'феей'.

It has always been late in the evening when they have been missed, and on two occasions the children have not been found until early in the following morning. It is generally supposed in the neighbourhood that, as the first child missed gave as his reason for being away that a 'bloofer lady' had asked him to come for a walk, the others had picked up the phrase and used it as occasion served.

Они исчезали обыкновенно по вечерам, и двое из них нашлись на следующее утро. В окрестностях предполагают, что дети подхватили фразу первого исчезнувшего ребенка, что 'фея' звала его гулять, и воспользовались этим, как примером.

This is the more natural as the favourite game of the little ones at present is luring each other away by wiles. A correspondent writes us that to see some of the tiny tots pretending to be the 'bloofer lady' is supremely funny.

Some of our caricaturists might, he says, take a lesson in the irony of grotesque by comparing the reality and the picture. Our correspondent naïvely says that even Ellen Terry could not be so winningly attractive as some of these grubby-faced little children pretend—and even imagine themselves—to be.

Это становится более понятным, если учесть, что любимая игра детей заключается в том, что они хитростью заманивают друг друга. Один корреспондент пишет, что страшно смешно видеть этих малышей, изображающих 'фею'.

Наши карикатуристы, говорит он, могли бы тут поучиться и сравнить действительность с фантазией. Наш корреспондент наивно говорит, что даже Эллен Тэри не так очаровательна, как эти малыши, изображающие 'фею'.

There is, however, possibly a serious side to the question, for some of the children, indeed all who have been missed at night, have been slightly torn or wounded in the throat. The wounds seem such as might be made by a rat or a small dog, and although of not much importance individually, would tend to show that whatever animal inflicts them has a system or method of its own. The police of the division have been instructed to keep a sharp look-out for straying children, especially when very young, in and around Hampstead Heath, and for any stray dog which may be about.

Все-таки вопрос этот, возможно, и серьезен, так как у некоторых малышей оказались ранки на шее. Ранки такие, какие бывают после укуса крысы или маленькой собаки: опасного в них ничего нет, но видно, что у этого животного своя определенная система. Полиции ведено отыскивать заблудившихся детей и собак в Хэмпстэд Гите и окрестностях.

"The Westminster Gazette", 25 September. Extra Special.

The Hampstead Horror. Another Child Injured

We have just received intelligence that another child, missed last night, was only discovered late in the morning under a furze bush at the Shooter’s Hill side of Hampstead Heath, which is, perhaps, less frequented than the other parts. It has the same tiny wound in the throat as has been noticed in other cases. It was terribly weak, and looked quite emaciated. It too, when partially restored, had the common story to tell of being lured away by the 'bloofer lady'.

"Вестминстерская газета" от 25 сентября. Экстренный выпуск

Ужасы Хэмпстэда. Еще один ребенок пострадал

Нам только что сообщили, что вчера вечером пропал еще один ребенок. Его нашли утром в кустах вереска у Шутер Хилла Хэмпстэд Гита, в самой глухой части местности. У него такие же ранки на шее, какие раньше замечались у других детей. Ребенок был слаб и изнурен. Когда он немного оправился, то начал рассказывать ту же самую историю о том, как 'фея' заманила его к себе.


Блог об изучении английского языка/ Уроки английского языка/ Все права защищены