все книги

Bram Stoker 'Dracula' - Брэм Стокер 'Дракула'



Chapter 25 - Глава 25

Dr. Seward's Diary

11 October, Evening

Jonathan Harker has asked me to note this, as he says he is hardly equal to the task, and he wants an exact record kept.

I think that none of us were surprised when we were asked to see Mrs. Harker a little before the time of sunset. We have of late come to understand that sunrise and sunset are to her times of peculiar freedom; when her old self can be manifest without any controlling force subduing or restraining her, or inciting her to action.

This mood or condition begins some half hour or more before actual sunrise or sunset, and lasts till either the sun is high, or whilst the clouds are still aglow with the rays streaming above the horizon. At first there is a sort of negative condition, as if some tie were loosened, and then the absolute freedom quickly follows; when, however, the freedom ceases the change-back or relapse comes quickly, preceded only by a spell of warning silence.

Tonight, when we met, she was somewhat constrained, and bore all the signs of an internal struggle. A very few minutes, however, gave her complete control of herself; then, motioning her husband to sit beside her on the sofa where she was half reclining, she made the rest of us bring chairs up close. Taking her husband’s hand in hers began:

Дневник доктора Сьюарда

11 октября. Вечер

Меня попросил записать это Харкер, так как сам он не в состоянии работать, а точная запись нужна.

Никто из нас не удивился приглашению к миссис Харкер незадолго до захода солнца. Мы все заметили, что за последние дни время захода и восхода солнца является для миссис Харкер периодом особенной свободы; когда ее прежняя личность может проявляться вне влияния контролирующей силы, угнетающей ее или побуждающей к странным поступкам.

Состояние это наступает приблизительно за полчаса до наступления восхода или заката и продолжается до тех пор, пока солнце поднимается высоко или пока облака пылают еще в лучах скрывшегося за горизонтом дневного светила. Сначала ее состояние становится каким-то колеблющимся, словно некие узы начинают ослабевать, внезапно наступает чувство абсолютной свободы. Когда же свободное состояние прекращается, быстро наступает реакция, которой предшествует предостерегающее молчание.

Когда мы сегодня вечером встретились, она была несколько сдержанна и проявила все признаки внутренней борьбы, но через несколько минут она уже совершено владела собою. Полулежа на диване, она призвала мужа сесть рядом и ней, а остальных на стулья. Взяв мужа за руку, она начала говорить:

"We are all here together in freedom, for perhaps the last time! I know, dear; I know that you will always be with me to the end."

This was to her husband whose hand had, as we could see, tightened upon hers.

"In the morning we go out upon our task, and God alone knows what may be in store for any of us. You are going to be so good to me as to take me with you. I know that all that brave earnest men can do for a poor weak woman, whose soul perhaps is lost—no, no, not yet, but is at any rate at stake—you will do. But you must remember that I am not as you are. There is a poison in my blood, in my soul, which may destroy me; which must destroy me, unless some relief comes to us. Oh, my friends, you know as well as I do, that my soul is at stake; and though I know there is one way out for me, you must not and I must not take it!"

She looked appealingly to us all in turn, beginning and ending with her husband.

"What is that way?" asked Van Helsing in a hoarse voice. "What is that way, which we must not—may not—take?"

"Мы собрались здесь все вместе, возможно, в последний раз! Знаю, дорогой, знаю, ты будешь со мной до конца."

Это было произнесено для мужа, который, как мы видели, крепко сжал ей руку.

"Утром мы приступим к исполнению нашей задачи, и только Богу известно, что ожидает нас в дальнейшем. Вы будете так добры, что возьмете меня с собою. Я знаю, на что в состоянии пойти отважные, стойкие люди, чтобы помочь бедной слабой женщине, душа которой, может быть, погибла - нет, не волнуйтесь, еще нет, но во всяком случае, в опасности. Но вы должны помнить, что я не такая как вы. В моей крови, в моей душе — яд, который может убить меня; который должен убить меня, если своевременно мне не будет оказана помощь. О, друзья мои, вы так же хорошо знаете, как и я, что моя душа в опасности; и хотя я также, как и вы, знаю, что для меня один только путь, но ни вы, ни я не должны избрать его."

Она обвела всех по очереди взглядом, начав с мужа, и закончив на нем.

" Какой путь?" спросил хриплым голосом Ван Хельсинг. "Какой же это путь, который на не следует избирать?"

"That I may die now, either by my own hand or that of another, before the greater evil is entirely wrought. I know, and you know, that were I once dead you could and would set free my immortal spirit, even as you did my poor Lucy’s. Were death, or the fear of death, the only thing that stood in the way I would not shrink to die here, now, amidst the friends who love me. But death is not all. I cannot believe that to die in such a case, when there is hope before us and a bitter task to be done, is God’s will. Therefore, I, on my part, give up here the certainty of eternal rest, and go out into the dark where may be the blackest things that the world or the nether world holds!"

"Этот путь — моя смерть сейчас же, от своей руки или от руки другого, но во всяком случае раньше, чем разразится величайшее бедствие. Я знаю, и вы тоже, что умри я сейчас, вы в состоянии будете спасти мою бессмертную душу, как вы сделали это с бедной Люси. Если б только смерть или страх смерти стояли единственным препятствием на моем пути, я не задумываясь умерла бы здесь, теперь, среди любящих меня друзей. Но смерть не есть конец. Я не могу допустить мысли, что Божья воля направлена на то, чтобы мне умереть, в то время, как мы имеем надежду спастись. Поэтому я, со своей стороны, отказываюсь от вечного успокоения и добровольно вступаю в тот мрак, в котором, может быть, заключено величайшее зло, какое только встречается в мире и в преисподней."

We were all silent, for we knew instinctively that this was only a prelude. The faces of the others were set and Harker’s grew ashen grey; perhaps he guessed better than any of us what was coming. She continued:

"This is what I can give into the hotch-pot." (I could not but note the quaint legal phrase which she used in such a place, and with all seriousness.) "What will each of you give? Your lives I know," she went on quickly, "that is easy for brave men. Your lives are God’s, and you can give them back to Him; but what will you give to me?"

She looked again questioningly, but this time avoided her husband’s face. Quincey seemed to understand; he nodded, and her face lit up.

Мы молчали, интуиция подсказывала, что это лишь прелюдия. Лица у всех были напряжены, у Харкера - пепельно-серого цвета; возможно, он быстрее нас догадался, к чему клонит его жена. Она продолжила:

"Таков мой вклад," (Я не мог не отметить необычность юридического выражения в таком контексте, которое она использовала со всей серьезностью.)  "Но что даст каждый из вас? Знаю, ваши жизни," быстро продолжала она, "это мало для храбрых людей. Ваши жизни принадлежат Богу, и вы должны вернуть их Ему; но что дадите вы мне?"

Она поглядела на нас вопросительно, избегая глядеть в лицо мужа. Квинси как будто понял, кивнул головой, и ее лицо просияло.

"Then I shall tell you plainly what I want, for there must be no doubtful matter in this connection between us now. You must promise me, one and all—even you, my beloved husband—that, should the time come, you will kill me."

"What is that time?" The voice was Quincey’s, but it was low and strained.

"When you shall be convinced that I am so changed that it is better that I die that I may live. When I am thus dead in the flesh, then you will, without a moment’s delay, drive a stake through me and cut off my head; or do whatever else may be wanting to give me rest!"

Quincey was the first to rise after the pause. He knelt down before her and taking her hand in his said solemnly:

"I’m only a rough fellow, who hasn’t, perhaps, lived as a man should to win such a distinction, but I swear to you by all that I hold sacred and dear that, should the time ever come, I shall not flinch from the duty that you have set us."

"My true friend!" was all she could say amid her fast-falling tears, as, bending over, she kissed his hand.

"I swear the same, my dear Madam Mina!" said Van Helsing.

"Я прямо скажу вам, что мне надо, потому что между нами не должно быть в этом отношении ничего скрытного. Вы должны обещать все, как один, — и даже ты, мой любимый супруг, — что когда придет время, вы убьете меня."

"Какое время?" спросил Квинси тихим, сдавленным голосом.

"Когда вы увидите по происшедшей в моей внешности перемене, что мне лучше умереть, чем жить. Когда мое тело будет мертвым, вы должны не медля ни минуты проткнуть меня колом и отрезать голову, вообще исполнить все, что понадобится для успокоения моей души."

Квинси первый заговорил после продолжительной паузы. Он опустился перед ней на колени и, взяв ее за руку, торжественно произнес:

"Я грубый человек, который, пожалуй, жил далеко не так, чтобы заслужить такое отличие, но я клянусь всем, что свято и дорого для меня: если момент наступит, я не уклонюсь от долга, который вы возложили на нас."

"Вы истинный друг!" вот все, что она могла проговорить, заливаясь слезами.

"Клянусь сделать то же самое, дорогая мадам Мина!" cказал Ван Хельcинг.

"And I!" said Lord Godalming, each of them in turn kneeling to her to take the oath. I followed, myself. Then her husband turned to her wan-eyed and with a greenish pallor which subdued the snowy whiteness of his hair, and asked:

"And must I, too, make such a promise, oh, my wife?"

"You too, my dearest," she said, with infinite yearning of pity in her voice and eyes. "You must not shrink. You are nearest and dearest and all the world to me; our souls are knit into one, for all life and all time. Think, dear, that there have been times when brave men have killed their wives and their womenkind, to keep them from falling into the hands of the enemy.

"И я!" произнес лорд Годалминг.

И они по очереди опустились перед ней на колени, давая клятву. Последовал их примеру и я. Потом ее муж взглянул на нее потухшими глазами, зеленоватая бледность его лица оттенялась белизной волос, и спросил:

"Жена, я тоже должен дать такое обещание?"

"Ты тоже, бесценный мой," сказала она с бесконечным сочувствием в голосе и глазах. "Ты не должен отказываться. Ты самый близкий и дорогой для меня человек; в тебе весь мой мир; наши души спаяны одна с другой на всю жизнь и на всю вечность. Подумай, дорогой, о том, что были времена, когда храбрые мужья убивали своих жен и близких женщин, чтобы они не достались врагу.

Their hands did not falter any the more because those that they loved implored them to slay them. It is men’s duty towards those whom they love, in such times of sore trial! And oh, my dear, if it is to be that I must meet death at any hand, let it be at the hand of him that loves me best. Dr. Van Helsing, I have not forgotten your mercy in poor Lucy’s case to him who loved..."

She stopped with a flying blush, and changed her phrase "to him who had best right to give her peace. If that time shall come again, I look to you to make it a happy memory of my husband’s life that it was his loving hand which set me free from the awful thrall upon me."

Они делали это недрогнувшей рукой, тем более что те, кого они любили, умоляли их об этом. Это обязанность мужчин перед теми, кого они любят, во время тяжких испытаний. О, дорогой мой, если мне суждено принять смерть от чьей-либо руки, то пусть это будет рука того, кто любит меня сильнее всех. Профессор Ван Хельсинг, я не забыла ваше милосердие в истории бедной Люси по отношению к тому, кто любил..."

Она запнулась, покраснев, и сказала по-другому: "К тому, кто обладал наибольшим правом дать ей покой. И если возникнет необходимость, обращаюсь к вам: пусть на долю моего мужа выпадет счастливое воспоминание о том, что именно он своей любящей рукой освободил меня от чудовищного рабства."

"Again I swear!" came the Professor’s resonant voice.

Mrs. Harker smiled, positively smiled, as with a sigh of relief she leaned back and said:

"And now one word of warning, a warning which you must never forget: this time, if it ever come, may come quickly and unexpectedly, and in such case you must lose no time in using your opportunity. At such a time I myself might be—nay! if the time ever comes, shall be—leagued with your enemy against you. One more request;" she became very solemn as she said this, "it is not vital and necessary like the other, but I want you to do one thing for me, if you will."

We all acquiesced, but no one spoke; there was no need to speak:

"I want you to read the Burial Service."

She was interrupted by a deep groan from her husband; taking his hand in hers, she held it over her heart, and continued:

"You must read it over me some day. Whatever may be the issue of all this fearful state of things, it will be a sweet thought to all or some of us. You, my dearest, will I hope read it, for then it will be in your voice in my memory for ever—come what may!"

"But oh, my dear one," he pleaded, "death is afar off from you."

"Nay," she said. "I am deeper in death at this moment than if the weight of an earthly grave lay heavy upon me!"

"Снова клянусь!" раздался звучный голос профессора.

Миссис Харкер улыбнулась, действительно улыбнулась, со вздохом облегчения откинулась назад и сказала:

"Еще одно предостережение — предостережение, которого вы не должны забывать: если это время должно наступить, то оно наступит скоро и неожиданно, и в таком случае вы должны, не теряя времени, воспользоваться выгодой своего положения, потому что в то время я могу быть… нет, если оно наступит, то я уже буду… связана с вашим врагом против вас. И еще одна просьба," добавила она очень торжественно, "она не столь существенна и необходима, как первая, но я желаю, чтобы вы сделали одну вещь для меня, и прошу согласиться."

Мы все кивнули, но никто не говорил, потому что не было необходимости говорить.

"Я желаю, чтобы вы прочли надо мной обряд погребения."

Ее прервал громкий стон мужа, взяв его руку, она приложила ее к своему сердцу и продолжала:

"Ты должен хоть когда-нибудь прочесть его надо мной. Какой бы ни был выход из этого страшного положения, это будет утешительной мыслью для всех или некоторых из нас. Надеюсь, прочтешь ты, бесценный мой, чтобы он запечатлелся в моей памяти навеки в звуках твоего голоса… что бы ни случилось."

"Но, дорогая моя," молил он," смерть далека от тебя."

"Нет," ответила она. "Я ближе к смерти в настоящую минуту, чем если бы лежала под тяжестью могильной насыпи."

"Oh, my wife, must I read it?" he said, before he began.

"It would comfort me, my husband!" was all she said; and he began to read when she had got the book ready.

How can I—how could any one—tell of that strange scene, its solemnity, its gloom, its sadness, its horror; and, withal, its sweetness.

Even a sceptic, who can see nothing but a travesty of bitter truth in anything holy or emotional, would have been melted to the heart had he seen that little group of loving and devoted friends kneeling round that stricken and sorrowing lady; or heard the tender passion of her husband’s voice, as in tones so broken with emotion that often he had to pause, he read the simple and beautiful service from the Burial of the Dead. I—I cannot go on...

"О, жена моя, я должен читать это?" спросил он, прежде начать.

"Это послужит мне утешением, муж мой!" Это все, что она сказала, и он начал читать, открыв приготовленную ею книгу.

"Как я могу — да и вообще кто-нибудь — описать эту странную сцену во всей ее торжественности, мрачности, печалью  ужасом.

Даже скептик, видящий одну лишь пародию горькой истины во всякой святыне и во всяком волнении, был бы растроган до глубины сердца, если бы увидел маленькую группу любящих и преданных друзей на коленях вокруг осужденной и тоскующей женщины; или услышал бы страстную нежность в голосе супруга, когда он прерывающимся от волнения голосом, так что ему приходилось временами умолкать, читал простой и прекрасный обряд погребения. — Я… не могу продолжать…

Jonathan Harker’s Journal

15 October, Varna

We left Charing Cross on the morning of the 12th, got to Paris the same night, and took the places secured for us in the Orient Express. We travelled night and day, arriving here at about five o’clock. Lord Godalming went to the Consulate to see if any telegram had arrived for him, whilst the rest of us came on to hotel.

The journey may have had incidents; I was, however, too eager to get on, to care for them. Until the Czarina Catherine comes into port there will be no interest for me in anything in the wide world.

Thank God! Mina is well, and looks to be getting stronger; her colour is coming back. She sleeps a great deal; throughout the journey she slept nearly all the time. Before sunrise and sunset, however, she is very wakeful and alert; and it has become a habit for Van Helsing to hypnotise her at such times. At first, some effort was needed, and he had to make many passes; but now, she seems to yield at once, as if by habit. He always asks her what she can see and hear. She answers to the first: "Nothing; all is dark."

Дневник Джонатана Харкера

15 октября. Варна

Мы покинули Черинг-Кросс 12-го утром, приехали в Париж в ту же ночь и заняли приготовленные для нас места в Восточном экспрессе. Мы ехали день и ночь и прибыли сюда около пяти часов вечера. Лорд Годалминг отправился в консульство справиться, нет ли телеграммы на его имя, а мы расположились в гостинице.

Дорогой, вероятно, происходили случайности; я, впрочем, был слишком поглощен желанием уехать, чтобы обращать на них внимание. Пока 'Царица Екатерина' не придет в порт, для меня не может быть ничего интересного на всем земном шаре.

Слава Богу, Мина здорова и как будто окрепла: возвращается румянец. Она много спит; дорогою она спала почти все время. Перед закатом и восходом солнца она, впрочем, бодрствует и тревожна; у Ван Хельcинга вошло в привычку гипнотизировать ее в это время. Сначала требовалось некоторое усилие, но теперь она вдруг поддалась ему, точно привыкла подключаться. Он всегда спрашивает ее, что она видит и слышит. Сначала она отвечает: "Ничего; все темно."

And to the second: "I can hear the waves lapping against the ship, and the water rushing by. Canvas and cordage strain and masts and yards creak. The wind is high."

It is evident that the Czarina Catherine is still at sea, hastening on her way to Varna. Lord Godalming has just returned. He had four telegrams, one each day since we started, and all to the same effect: that the Czarina Catherine had not been reported to Lloyd’s from anywhere.

He had arranged before leaving London that his agent should send him every day a telegram saying if the ship had been reported. He was to have a message even if she were not reported, so that he might be sure that there was a watch being kept at the other end of the wire.

We had dinner and went to bed early. Tomorrow we are to see the Vice-Consul, and to arrange, if we can, about getting on board the ship as soon as she arrives.

Van Helsing says that our chance will be to get on the boat between sunrise and sunset. The Count, even if he takes the form of a bat, cannot cross the running water of his own volition, and so cannot leave the ship. As he dare not change to man’s form without suspicion—which he evidently wishes to avoid—he must remain in the box. If, then, we can come on board after sunrise, he is at our mercy; for we can open the box and make sure of him, as we did of poor Lucy, before he wakes. What mercy he shall get from us will not count for much. We think that we shall not have much trouble with officials or the seamen.

И затем: "Я слышу, как волны ударяются о борт, и как бурлит вода. Паруса и снасти натягиваются, реи скрипят. Ветер сильный…"

Очевидно, что 'Царица Екатерина' все еще в море и спешно направляется в Варну. Лорд Годалминг только что вернулся. Получил четыре телеграммы, по одной в день со времени нашего отъезда, и все одинакового содержания: Ллойд не имеет известий о 'Царице Екатерине'.

Перед отъездом из Лондона он договорился своим агентом, что тот будет ежедневно отправлять ему телеграммы независимо от того, появится информация о судне или нет, чтобы мы были уверены: ситуация контролируется.

Мы пообедали рано и легли спать. Завтра нам надо повидать вице-консула и устроить так, если возможно, чтобы попасть на корабль, как только он придет.

Ван Хельсинг говорит, что для нас важно попасть на судно между восходом и закатом солнца. Граф, превратись он даже в летучую мышь, не может силою своей воли пересечь воду и поэтому не может покинуть корабль. Так как он не посмеет обернуться человеком, не возбуждая подозрения, чего он, очевидно, желает избегнуть, то он должен оставаться в ящике. Следовательно, если мы попадем на судно после восхода солнца, он будет в нашей власти, потому что мы сможем открыть ящик и, как в случае с Люси, овладеть им прежде, чем он проснется. Пощады от нас ему нечего ждать. Надеемся, что с чиновниками и моряками затруднений не возникнет.

Thank God! this is the country where bribery can do anything, and we are well supplied with money. We have only to make sure that the ship cannot come into port between sunset and sunrise without our being warned, and we shall be safe.


16 October

Mina’s report still the same: lapping waves and rushing water, darkness and favouring winds. We are evidently in good time, and when we hear of the Czarina Catherine we shall be ready. As she must pass the Dardanelles we are sure to have some report.


17 October

Everything is pretty well fixed now, I think, to welcome the Count on his return from his tour. Godalming told the shippers that he fancied that the box sent aboard might contain something stolen from a friend of his, and got a half consent that he might open it at his own risk.

The owner gave him a paper telling the Captain to give him every facility in doing whatever he chose on board the ship, and also a similar authorisation to his agent at Varna. We have seen the agent, who was much impressed with Godalming’s kindly manner to him, and we are all satisfied that whatever he can do to aid our wishes will be done. We have already arranged what to do in case we get the box open.

Слава Богу, это такая страна, где подкупом можно сделать все, а мы в достаточном количестве запаслись деньгами. Нам надо только похлопотать, чтобы судно не могло войти в порт неведомо для нас между закатом и восходом солнца, и мы будем спасены.


16 октября

Ответ Мины все тот же: плеск волн, шум воды, темнота и благоприятные ветры. Мы, очевидно, в полосе везения, и когда услышим о 'Царице Екатерине', мы будем готовы. Так как она должна пройти через Дарданеллы, мы можем быть уверены что узнаем все своевременно.

17 октября

Теперь, кажется, все устроено для встречи графа, возвращающегося из путешествия. Годалминг сказал судовладельцам, что подозревает, что в ящике на корабле могут оказаться вещи, украденные у его приятеля, и получил согласие на вскрытие ящика под свою ответственность.

Владелец корабля дал ему письмо, приказывающее капитану предоставить Годалмингу полную свободу действий и дал такое же разрешение на имя своего агента в Варне. Мы повидали агента, на которого очень сильно подействовало ласковое обращение с ним Годалминга, и все мы спокойны; с его стороны будет сделано все, что может содействовать исполнению наших желаний. Мы уже сговорились, что делать, когда ящик будет вскрыт.

If the Count is there, Van Helsing and Seward will cut off his head at once and drive a stake through his heart. Morris and Godalming and I shall prevent interference, even if we have to use the arms which we shall have ready.

The Professor says that if we can so treat the Count’s body, it will soon after fall into dust. In such case there would be no evidence against us, in case any suspicion of murder were aroused. But even if it were not, we should stand or fall by our act, and perhaps some day this very script may be evidence to come between some of us and a rope. For myself, I should take the chance only too thankfully if it were to come.

We mean to leave no stone unturned to carry out our intent. We have arranged with certain officials that the instant the Czarina Catherine is seen, we are to be informed by a special messenger.


24 October

A whole week of waiting. Daily telegrams to Godalming, but only the same story: "Not yet reported." Mina’s morning and evening hypnotic answer is unvaried: lapping waves, rushing water, and creaking masts.

Если граф окажется в ящике, Ван Хельсинг и Сьюард отрубят ему голову и воткнут кол в сердце; Моррис, Годалминг и я будем на страже, чтобы предупредить вмешательство, если понадобится, даже с оружием в руках.

Профессор говорит, что если мы совершим обряд, то тело графа скоро обратится в прах. В таком случае против нас не будет никаких улик, даже если возникнет подозрение в убийстве. Но даже если этого не произойдет, мы одолеем или падем, когда-нибудь записки явятся доказательством нашей правоты и станут стеной между некоторыми из нас и виселицей.

Мы решили не оставить камня на камне, но привести наш план в исполнение. Мы условились с некоторыми чиновниками, что как только 'Царица Екатерина' покажется, нас тотчас же уведомят.


24 октября

Целая неделя ожидания. Ежедневные телеграммы Годалмингу, но все те же: 'нет известий'. Утренний и вечерний ответы Мины под гипнозом неизменны: плеск волн, шум воды, скрипящие мачты.

Telegram, October 24th. Rufus Smith, Lloyd’s, London, to Lord Godalming, care of H. B. M. Vice-Consul, Varna

Czarina Catherine reported this morning from Dardanelles.

Телеграмма от Руфуса Смита, Ллойд, Лондон, лорду Годалмингу, через вице-консула, Варна 24 октября

Сегодня утром получено известие о 'Царице Екатерине' из Дарданелл.

Dr. Seward’s Diary

25 October

How I miss my phonograph! To write diary with a pen is irksome to me; but Van Helsing says I must.

We were all wild with excitement yesterday when Godalming got his telegram from Lloyd’s. I know now what men feel in battle when the call to action is heard. Mrs. Harker, alone of our party, did not show any signs of emotion. After all, it is not strange that she did not; for we took special care not to let her know anything about it, and we all tried not to show any excitement when we were in her presence.

In old days she would, I am sure, have noticed, no matter how we might have tried to conceal it; but in this way she is greatly changed during the past three weeks.

The lethargy grows upon her, and though she seems strong and well, and is getting back some of her colour, Van Helsing and I are not satisfied. We talk of her often; we have not, however, said a word to the others. It would break poor Harker’s heart—certainly his nerve—if he knew that we had even a suspicion on the subject.

Van Helsing examines, he tells me, her teeth very carefully, whilst she is in the hypnotic condition, for he says that so long as they do not begin to sharpen there is no active danger of a change in her. If this change should come, it would be necessary to take steps!...

Дневник доктора Сьюарда

25 октября

Как мне не достает моего фонографа! Писать дневник пером страшно утомительно, но Ван Хельcинг настаивает.

Вчера, когда Годалминг получил от Ллойда телеграмму, мы все были в диком возбуждении. Теперь я знаю, что чувствуют люди в сражении, когда раздается приказ начинать атаку. Одна лишь миссис Харкер не проявила никаких признаков волнения. Впрочем, в этом нет ничего странного, потому что мы приняли все меры, чтобы она ничего не знала, и старались скрыть наши чувства, когда были в ее присутствии.

В прежние времена, несмотря на все наши старания, нам вряд ли удалось бы что-нибудь от нее скрыть, но она очень переменилась за последние три недели.

Сонливость все больше овладевает ею, и хотя у нее здоровый вид — к ней вернулся румянец — Ван Хельсинг и я недовольны ею. Мы часто говорим о ней, но своими опасениями с другими не делимся. Если бы Харкер узнал о наших подозрениях, эт оразбило бы ему сердце, не говоря уж о его нервах.

Ван Хельсинг сообщил, что он внимательно осматривает ее зубы во время гипноза, и говорит, что, пока они не начинают заостряться, можно не опасаться перемен. Когда перемена наступит, необходимо будет принять меры…

We both know what those steps would have to be, though we do not mention our thoughts to each other.  'Euthanasia' is an excellent and a comforting word! I am grateful to whoever invented it.

It is only about 24 hours’ sail from the Dardanelles to here, at the rate the Czarina Catherine has come from London. She should therefore arrive some time in the morning; but as she cannot possibly get in before then, we are all about to retire early. We shall get up at one o’clock, so as to be ready.


25 October, Noon

No news yet of the ship’s arrival. Mrs. Harker’s hypnotic report this morning was the same as usual, so it is possible that we may get news at any moment. We men are all in a fever of excitement, except Harker, who is calm; his hands are cold as ice, and an hour ago I found him whetting the edge of the great Ghoorka knife which he now always carries with him. It will be a bad lookout for the Count if the edge of that 'Kukri'ever touches his throat, driven by that stern, ice-cold hand!

Van Helsing and I were a little alarmed about Mrs. Harker today.

Мы оба знаем, каковы будут эти меры, хотя не поверяем друг другу своих мыслей. 'Эвтаназия' - замечательное, успокаивающее слово! Я благодарен тому, кто его придумал.

Только 24 часа пути от Дарданелл сюда при той скорости, с какой шла 'Царица Екатерина' из Лондона. Следовательно, она придет утром: поскольку она никак не может прийти раньше, мы рано разойдемся. И поднимемся в час утра, чтобы быть наготове.


25 октября. Полдень

До сих пор нет никаких известий о прибытии судна. Гипнотический ответ миссис Харкер сегодня утром был тот же, что всегда, так что, возможно, мы еще получим известие. Мы, мужчины, в лихорадочном возбуждении, все кроме Харкера, который внешне совершенно спокоен. Руки у него холодны, словно лед; час назад я видел, как он точил свой гурхский кинжал, с которым никогда не расстается. Да, плохо придется графу, если этот кинжал, направленный неумолимой и твердой рукой, вонзится ему в горло!

Ван Хельcинг и я немного встревожились сегодня по поводу миссис Харкер.

About noon she got into a sort of lethargy which we did not like; although we kept silence to the others, we were neither of us happy about it. She had been restless all the morning, so that we were at first glad to know that she was sleeping. When, however, her husband mentioned casually that she was sleeping so soundly that he could not wake her, we went to her room to see for ourselves. She was breathing naturally and looked so well and peaceful that we agreed that the sleep was better for her than anything else. Poor girl, she has so much to forget that it is no wonder that sleep, if it brings oblivion to her, does her good.



Our opinion was justified, for when after a refreshing sleep of some hours she woke up, she seemed brighter and better than she had been for days. At sunset she made the usual hypnotic report. Wherever he may be in the Black Sea, the Count is hurrying to his destination. To his doom, I trust!

Около полудня она впала в сон, который нам не понравился. Хотя мы ничего не сказали другим, но нам обоим было не по себе. Она была беспокойна все утро, и мы сперва обрадовались, что она заснула. Однако когда ее муж случайно сказал, что Мина спит так крепко, что он не может ее разбудить, мы пошли в ее комнату взглянуть. Она дышала и выглядела так хорошо и спокойно, что мы согласились, что сон для нее полезнее всего. Бедняжка! Ей надо так много забыть; неудивительно, что сон, приносящий ей забвение, полезен.



Наше предположение оправдалось, так как после освежительного сна, продолжавшегося несколько часов, она стала веселее и бодрее. На закате солнца она дала обычный гипнотический ответ. На каком бы месте Черного моря ни был граф, верно лишь то, что он спешит к месту назначения. К своей погибели, надеюсь!

26 October

Another day and no tidings of the Czarina Catherine. She ought to be here by now. That she is still journeying somewhere is apparent, for Mrs. Harker’s hypnotic report at sunrise was still the same. It is possible that the vessel may be lying by, at times, for fog; some of the steamers which came in last evening reported patches of fog both to north and south of the port. We must continue our watching, as the ship may now be signalled any moment.


26 октября

Вот уже второй день, как нет известий о 'Царице Екатерине'. Она должна была бы быть уже здесь. Что она все еще на плаву — очевидно, так как ответ миссис Харкер под гипнозом на восходе солнца был обычный. Возможно, корабль временами стоит на якоре по причине тумана; некоторые пароходы, прибывшие вчера вечером, сообщили, что на севере и юге от порта стоит густой туман. Мы должны быть настороже, так как судно может прибыть каждую минуту.


27 October, Noon

Most strange; no news yet of the ship we wait for. Mrs. Harker reported last night and this morning as usual: 'lapping waves and rushing water', though she added that 'the waves were very faint'. The telegrams from London have been the same: 'no further report'. Van Helsing is terribly anxious, and told me just now that he fears the Count is escaping us. He added significantly:

"I did not like that lethargy of Madam Mina’s. Souls and memories can do strange things during trance."

I was about to ask him more, but Harker just then came in, and he held up a warning hand. We must try tonight at sunset to make her speak more fully when in her hypnotic state.



27 октября. Полдень

Очень странно; все еще нет известий о корабле, который мы ожидаем. Миссис Харкер прошлой ночью и сегодня утром отвечала, как всегда: плеск волн, шум воды, хотя прибавила, что волны слабые. Телеграммы из Лондона те же: 'нет известия'. Ван Хельcинг страшно встревожен и только что сказал мне, что боится, как бы граф не ускользнул. Он прибавил многозначительно:

"Мне не нравится сонливость мадам Мины. Душа и память проделывает странные штуки во время транса."

Я хотел подробнее расспросить его, но вошел Харкер, и профессор сделал мне предостерегающий жест. Мы должны постараться сегодня на закате солнца заставить ее разговориться во время гипноза.

Telegram. Rufus Smith, London, to Lord Godalming, care H. B. M. Vice Consul, Varna. 28 October

Czarina Catherine reported entering Galatz at one o’clock today.

Телеграмма от Руфуса Смита, Ллойд, Лондон, лорду Годалмингу, через вице-консула, Варна 28 октября.

Царица Екатерина' вошла в Галац сегодня в час дня.

Dr. Seward’s Diary

28 October

When the telegram came announcing the arrival in Galatz I do not think it was such a shock to any of us as might have been expected. True, we did not know whence, or how, or when, the bolt would come; but I think we all expected that something strange would happen.

The delay of arrival at Varna made us individually satisfied that things would not be just as we had expected; we only waited to learn where the change would occur. None the less, however, was it a surprise.

It was an odd experience and we all took it differently. Van Helsing raised his hand over his head for a moment, as though in remonstrance with the Almighty; but he said not a word, and in a few seconds stood up with his face sternly set. Lord Godalming grew very pale, and sat breathing heavily. I was myself half stunned and looked in wonder at one after another. Quincey Morris tightened his belt with that quick movement which I knew so well; in our old wandering days it meant 'action'. Mrs. Harker grew ghastly white, so that the scar on her forehead seemed to burn, but she folded her hands meekly and looked up in prayer. Harker smiled—actually smiled—the dark, bitter smile of one who is without hope; but his hands instinctively sought the hilt of the great Kukri knife.

Дневник доктора Сьюарда

28 октября

Когда пришла телеграмма о прибытии судна в Галац, это не стало для нас ударом, как следовало ожидать. Правда, мы не знали, откуда, как и когда разразится гроза, но мы ожидали, что случится нечто странное.

Запоздание с прибытием в Варну подготовило нас к тому, что события складываются не так, как мы ожидаем; непонятно было только, где произойдет перемена. Тем не менее, это было неожиданностью.

Новость все восприняли по-разному. Ван Хельсинг вскинул руку над головой, как бы упрекая Всемогущего, но не сказал ни слова и через несколько секунд стоял с серьезным лицом. Лорд Годалминг побледнел и тяжело задышал. Я был ошеломлен и в смятении переводил глаза с одного на другого. Квинси Моррис хорошо знакомым мне движением потуже затянул ремень, что в наших прежних скитаниях означало: 'действовать'. Миссис Харкер побледнела так, что шрам на ее лбу, казалось запылал, но она смиренно сложила руки и подняла голову в молитве. Харкер улыбнулся, действительно улыбнулся, темной, горькой улыбкой человека, утратившего надежду, но руки его инстинктивно сжали рукоятку большого гуркского ножа.

“When does the next train start for Galatz?” said Van Helsing to us generally.

"At 6:30 tomorrow morning!"

We all started, for the answer came from Mrs. Harker.

"How on earth do you know?" said Art.

"You forget—or perhaps you do not know, though Jonathan does and so does Dr. Van Helsing—that I am the train fiend. At home in Exeter I always used to make up the time-tables, so as to be helpful to my husband. I found it so useful sometimes, that I always make a study of the time-tables now. I knew that if anything were to take us to Castle Dracula we should go by Galatz, or at any rate through Bucharest, so I learned the times very carefully. Unhappily there are not many to learn, as the only train tomorrow leaves as I say."

"Wonderful woman!" murmured the Professor.

"Can’t we get a special?" asked Lord Godalming.

"Когда отправляется следующий поезд в Галац?" cпросил Ван Хельcинг, обращаясь к нам всем.

"В шесть тридцать утра!"

Мы в изумлении переглянулись, ибо ответ исходил от миссис Харкер.

"Откуда вы это знаете?" спросил Арчи.

"Вы забыли, или, может быть, не знаете, хотя Джонатан и доктор Ван Хельcинг должны бы это знать, что я знаток по части расписаний поездов. Дома в Эксетере я всегда составляла расписания поездов, чтобы помочь мужу. Я нахожу это настолько полезным, что теперь всегда изучаю расписания поездов тех стран, по которым путешествую. Я знала, что если нам нужно будет побывать в замке Дракулы, то мы поедем через Галац или, во всяком случае, через Бухарест, и я тщательно запомнила поезда. К несчастью, запоминать пришлось немного, так как только завтра идет единственный поезд.

"Удивительная женщина," прошептал профессор.

"Нельзя ли нам заказать экстренный?" спросил лорд Годалминг.

Van Helsing shook his head:

"I fear not. This land is very different from yours or mine; even if we did have a special, it would probably not arrive as soon as our regular train. Moreover, we have something to prepare. We must think. Now let us organize. You, friend Arthur, go to the train and get the tickets and arrange that all be ready for us to go in the morning. Do you, friend Jonathan, go to the agent of the ship and get from him letters to the agent in Galatz, with authority to make search the ship just as it was here. Morris Quincey, you see the Vice-Consul, and get his aid with his fellow in Galatz and all he can do to make our way smooth, so that no times be lost when over the Danube. John will stay with Madam Mina and me, and we shall consult. For so if time be long you may be delayed; and it will not matter when the sun set, since I am here with Madam to make report."

Ван Хельcинг покачал головой:

"Нет, думаю, вряд ли. Страна эта не похожа на вашу или мою; если бы мы даже и получили экстренный поезд, то он пришел бы позднее обыкновенного. К тому же, нам надо еще собраться. Мы должны все обдумать. Вы, Артур, ступайте на железную дорогу, возьмите билеты и устройте все, чтобы мы могли уехать завтра. Вы, Джонатан, идите к корабельному агенту и получите у него письмо к агенту в Галаце с разрешением произвести такой же обыск на судне, как здесь. Вы, Квинси Моррис, повидайте вице-консула и заручитесь его поддержкой и помощью его коллеги в Галаце, чтобы все устроить для облегчения нашего путешествия и не терять времени на Дунае. Джон останется с мадам Миной и со мной, и мы посоветуемся. Вас могут задержать, но это неважно, так как, когда зайдет солнце, здесь с мадам Миной буду я и смогу получить ответ."

"And I," said Mrs. Harker brightly, and more like her old self than she had been for many a long day, "shall try to be of use in all ways, and shall think and write for you as I used to do. Something is shifting from me in some strange way, and I feel freer than I have been of late!"

The three younger men looked happier at the moment as they seemed to realise the significance of her words; but Van Helsing and I, turning to each other, met each a grave and troubled glance. We said nothing at the time, however. When the three men had gone out to their tasks Van Helsing asked Mrs. Harker to look up the copy of the diaries and find him the part of Harker’s journal at the Castle. She went away to get it; when the door was shut upon her he said to me:

"We mean the same! speak out!"

"There is some change. It is a hope that makes me sick, for it may deceive us."

"Quite so. Do you know why I asked her to get the manuscript?"

"No!" said I, "unless it was to get an opportunity of seeing me alone."

"А я," сказала миссис Харкер оживленным тоном, более похожим на ее прежнюю манеру, "постараюсь быть всячески полезной, буду думать и писать для вас, как привыкла делать до сих пор. Я чувствую, будто мне что-то помогает, точно спадает какая-то тяжесть, и я чувствую себя свободнее, чем за все последнее время."

Трое молодых людей просияли в эту минуту, так как по-своему поняли значение ее слов. Но Ван Хельcинг и я, повернулись друг к другу, обменялись серьезными, тревожными взглядами, и ничего не сказали. Когда трое мужчин ушли исполнять поручения, Ван Хельcинг попросил миссис Харкер достать дневник и выбрать из него запись Харкера о пребывании в замке. Она отправилась за дневником; когда дверь за ней закрылась, он сказал мне:

"У нас одна и та же мысль. Говорите."

"Произошла какая-то перемена. Но это хрупкая надежда; она может обмануть нас."

"Именно так; знаете, зачем я попросил ее принести рукопись?"

"Нет," ответил я, "впрочем, может быть, чтобы иметь случай переговорить со мной наедине."

"You are in part right, friend John, but only in part. I want to tell you something. And oh, my friend, I am taking a great—a terrible—risk; but I believe it is right.

In the moment when Madam Mina said those words that arrest both our understanding, an inspiration came to me. In the trance of three days ago the Count sent her his spirit to read her mind; or more like he took her to see him in his earth-box in the ship with water rushing, just as it go free at rise and set of sun. He learn then that we are here; for she have more to tell in her open life with eyes to see and ears to hear than he, shut, as he is, in his coffin-box.

"Отчасти вы правы, Джон, но только отчасти. Мне надо сказать вам кое-что. О, мой друг, я сильно… страшно… рискую; но я считаю это справедливым.

В ту самую минуту, когда мадам Мина сказала слова, которые приковали наше внимание, на меня снизошло вдохновение. Во время транса, три дня тому назад, граф послал свой дух прочесть ее мысли; или, что вернее, он заставил ее дух явиться к нему в ящик на корабль. Итак, он узнал, что мы здесь; ибо у нее есть больше сведений, ведь она ведет открытый образ жизни, видит глазами и слышит ушами, чего он лишен в своем ящике-гробу.

Now he make his most effort to escape us. At present he want her not. He is sure with his so great knowledge that she will come at his call; but he cut her off—take her, as he can do, out of his own power, that so she come not to him. Ah! there I have hope that our man-brains that have been of man so long and that have not lost the grace of God, will come higher than his child-brain that lie in his tomb for centuries, that grow not yet to our stature, and that do only work selfish and therefore small.

Теперь граф делает величайшее усилие, чтобы скрыться от нас. Теперь Мина ему не нужна. Благодаря своим обширным познаниям он уверен, что она явится на зов; но он гонит ее, ставит насколько возможно, вне пределов своей власти, чтобы она не могла к нему явиться. Вот тут-то я надеюсь, что наш человеческий ум, который так долго был умом взрослого мужчины и не утратил Божьего милосердия, окажется сильнее, чем его детский мозг, лежавший целые века в могиле, который не дорос до нашей зрелости и исполняет лишь эгоистическую и, следовательно, ничтожную работу.

Here comes Madam Mina; not a word to her of her trance! She know it not; and it would overwhelm her and make despair just when we want all her hope, all her courage; when most we want all her great brain which is trained like man’s brain, but is of sweet woman and have a special power which the Count give her, and which he may not take away altogether—though he think not so.

Hush! let me speak, and you shall learn. Oh, John, my friend, we are in awful straits. I fear, as I never feared before. We can only trust the good God. Silence! here she comes!"

Вот идет мадам Мина; ни слова при ней о трансе. Она ничего о нем не знает, а если узнает, придет в смятение и отчаяние, но именно теперь нам нужны все ее мужество, стойкость, вера и, главное, замечательный ум - по-мужски ясный, по-женски милосердный и вместе с тем обладающий особыми качествами, которыми наделил ее граф и которые едва ли сразу исчезнут, хотя наш противник думает иначе.

Тихо! Предоставьте мне говорить, и вы вникайте. Мы в ужасном положении, Джон. Я боюсь, как никогда прежде. Мы можем надеяться лишь на милосердие Бога. Молчание! Она идет!"

I thought that the Professor was going to break down and have hysterics, just as he had when Lucy died, but with a great effort he controlled himself and was at perfect nervous poise when Mrs. Harker tripped into the room, bright and happy-looking and, in the doing of work, seemingly forgetful of her misery.

As she came in, she handed a number of sheets of typewriting to Van Helsing. He looked over them gravely, his face brightening up as he read. Then holding the pages between his finger and thumb he said:

Мне показалось, что сейчас у профессора начнется истерика, как тогда, после смерти Люси, но усилием воли он сдержал себя и был совершенно спокоен, когда миссис Харкер вошла в комнату с веселым и счастливым видом, позабыв, казалось, за работой о своем несчастье.

Она подала Ван Хельсингу несколько листов, отпечатанных на машинке. Он начал сосредоточенно пробегать их, и лицо его оживлялось по мере чтения. Затем, придерживая страницы указательным и большим пальцами, он сказал:

"Friend John, to you with so much of experience already—and you, too, dear Madam Mina, that are young—here is a lesson: do not fear ever to think.

A half-thought has been buzzing often in my brain, but I fear to let him loose his wings. Here now, with more knowledge, I go back to where that half-thought come from and I find that he be no half-thought at all; that be a whole thought, though so young that he is not yet strong to use his little wings. Nay, like the 'Ugly Duck' of my friend Hans Andersen, he be no duck-thought at all, but a big swan-thought that sail nobly on big wings, when the time come for him to try them.  See I read here what Jonathan have written:

"Друг Джон, вот урок для тебя, обладающего уже значительным жизненным опытом, и для вас, дорогая мадам Мина, еще совсем молодой женщины: никогда не бойтесь думать и еще раз думать.

Какая-то неясная мысль часто гудела у меня в мозгу, но я боялся дать ей распустить крылья. А теперь, обогатив свой ум свежими познаниями, я снова возвращаюсь к тому источнику, где зародилась эта полумысль, и прихожу к заключению, что это вовсе не полумысль, нo целая, хотя столь юная, что не может еще пользоваться своими маленькими крылышками. Подобно тому, как происходит дело в 'Гадком утенке' моего друга Ганса Андерсена, эта мысль - не гадкий утенок, а прекрасный лебедь, который гордо поплывет на своих широко распростертых крыльях, когда придет время испробовать их. Слушайте, я прочту вам то, что здесь написал Джонатан:

'That other of his race who, in a later age, again and again, brought his forces over The Great River into Turkey Land; who, when he was beaten back, came again, and again, and again, though he had to come alone from the bloody field where his troops were being slaughtered, since he knew that he alone could ultimately triumph.'

What does this tell us? Not much? no! The Count’s child-thought see nothing; therefore he speak so free. Your man-thought see nothing; my man-thought see nothing, till just now. No! But there comes another word from some one who speak without thought because she, too, know not what it mean—what it might mean.

'Тот, другой, который неоднократно отправлял свои силы через реку в Турцию; тот, который был разбит, но приходил снова и снова, хотя каждый раз возвращался один с кровавого поля, где были уничтожены его войска, так как знал, что может одержать окончательную победу только в одиночестве.'

Какое мы можем вывести из этого заключение? Вы думаете, никакого? Посмотрим. Детская мысль графа ничего здесь не видит, поэтому он и говорит об этом так свободно. Ваша взрослая мысль тоже ничего не видит. Моя тоже не видит ничего, вернее, не видела до сих пор. Но вот начинается речь той, которая говорит, не думая, потому что она также не знает, что это значит… что это могло бы значить.

Just as there are elements which rest, yet when in nature’s course they move on their way and they touch—then pouf! and there comes a flash of light, heaven wide, that blind and kill and destroy some; but that show up all earth below for leagues and leagues. Is it not so? Well, I shall explain. To begin, have you ever study the philosophy of crime? Yes and No. You, John, yes; for it is a study of insanity. You, no, Madam Mina; for crime touch you not—not but once. Still, your mind works true, and argues not a particulari ad universale.

Это совершенно подобно тем элементам, которые кажутся неподвижными, что, однако, не мешает им совершать свой путь в системе мироздания и доходить до своей цели. Вдруг блеснет свет, раскрывается небо и что-то ослепляет, убивает и уничтожает; земля вскрывает свои недра на большие глубины. Разве не так? Вы не понимаете? Хорошо, я объясню. Изучали ли вы когда-нибудь философию преступления? Да и нет. Вы, Джон, — да, так как это изучение безумия. Вы, мадам Мина, нет, так как преступление далеко от вас… только однажды оно коснулось вас. Все же ваш ум работает правильно. Во всяком преступлении есть своя особенность.

There is this peculiarity in criminals. It is so constant, in all countries and at all times, that even police, who know not much from philosophy, come to know it empirically, that it is. That is to be empiric. The criminal always work at one crime—that is the true criminal who seems predestinate to crime, and who will of none other. This criminal has not full man-brain. He is clever and cunning and resourceful; but he be not of man-stature as to brain. He be of child-brain in much. Now this criminal of ours is predestinate to crime also; he, too, have child-brain, and it is of the child to do what he have done. The little bird, the little fish, the little animal learn not by principle, but empirically; and when he learn to do, then there is to him the ground to start from to do more.

Oh, my dear, I see that your eyes are opened, and that to you the lightning flash show all the leagues," for Mrs. Harker began to clap her hands and her eyes sparkled. He went on: "Now you shall speak. Tell us two dry men of science what you see with those so bright eyes."

У преступников всех времен и народов одна особенность. Это до того постоянно во всех странах и во все времена, что даже полиция, незнакомая с философией, эмпирически узнает, что оно таково. Преступник всегда занимается одним преступлением, то есть настоящий преступник тот, у кого есть предрасположение к определенному разряду преступлений и который не способен на другое преступление. Ни один преступник не обладает мозгом зрелого человека. Он умен, хитер и находчив, но в отношении мозга он не зрелый человек. Во многом у него детский мозг. У нашего преступника тоже детский мозг, и то, что он сделал — детская работа.

О, моя дорогая, я вижу, что глаза ваши широко открыты, и блеснувший свет показал вам всю глубину." прервал он ход своих размышлений, видя, что миссис Харкер всплеснула руками, и глаза у нее засверкали. Затем он продолжал: "Теперь настала ваша очередь говорить. Скажите нам, сухим людям науки, что вы видите вашими блестящими глазами."

He took her hand and held it whilst she spoke. His finger and thumb closed on her pulse, as I thought instinctively and unconsciously, as she spoke:

"The Count is a criminal and of criminal type. Nordau and Lombroso would so classify him, and quâ criminal he is of imperfectly formed mind. Thus, in a difficulty he has to seek resource in habit. His past is a clue, and the one page of it that we know—and that from his own lips—tells that once before he went back to his own country from the land he had tried to invade, and thence, without losing purpose, prepared himself for a new effort. He came again better equipped for his work; and won. So he came to London to invade a new land. He was beaten, and when all hope of success was lost, and his existence in danger, he fled back over the sea to his home; just as formerly he had fled back over the Danube from Turkey Land."

Он взял Мину за руку и крепко держал ее, пока она говорила. Его большой и указательный палец нажимали инстинктивно и невольно, как мне показалось, ее пульс, пока она говорила:

"Граф типичный преступник. Нордау и Ломброзо определили бы его так же, и действительно, ум его неправильно сформирован. Поэтому в затруднении он обращается к привычному способу. Его прошлое может служить руководящей нитью для будущего; одна страница этого прошлого, которое мы знаем по его собственным рассказам, содержит описание того момента, когда граф, находясь в тисках, вернулся в свою страну из той, которой хотел овладеть, с целью приготовиться к новому походу. И он вернулся на поле брани лучше подготовленный и победил. Точно так же он прибыл в Лондон, чтобы овладеть новой страной. Он потерпел поражение и, когда потерял последнюю надежду на успех, и само его существование оказалось в опасности, он бежал за море к себе домой, как раньше бежал через Дунай из турецкой земли."

"Good, good! oh, you so clever lady!" said Van Helsing, enthusiastically, as he stooped and kissed her hand.

A moment later he said to me, as calmly as though we had been having a sick-room consultation: "Seventy-two only; and in all this excitement. I have hope."

Turning to her again, he said with keen expectation: "But go on. Go on! there is more to tell if you will. Be not afraid; John and I know. I do in any case, and shall tell you if you are right. Speak, without fear!"

"Хорошо, молодец! О, Вы такая умная!" воскликнул в восторге Ван Хельсинг и, наклонившись, поцеловал ей руку.

Через мгновение он сказал мне так же спокойно, как если бы мы консультировали в больнице: "Пульс только семьдесят два, и это при таком волнении. Надежда есть."

И вновь повернувшись к ней, нетерпеливо подбодрил: "Но продолжайте. Продолжайте! Вы можете сказать больше. Не бойтесь, Джон и я знаем. По крайней мере я. И если вы правы, я скажу вам об этом. Говорите смелее!"

"I will try to; but you will forgive me if I seem egotistical."

"Fear not, you must be egotist, for it is of you that we think."

"Then, as he is criminal he is selfish; and as his intellect is small and his action is based on selfishness, he confines himself to one purpose. That purpose is remorseless.

"Попытаюсь, но вы простите меня, если я покажусь вам слишком эгоцентричной."

"Не бойтесь, вы и должны быть эгоцентричной, ведь о вас-то мы прежде всего и думаем."

"Так как он преступник, то он себялюбив; и так как его разум ограничен, недоразвит, то действия его основаны на себялюбии, и он замыкается на одной цели. Эта цель — жестокость.


As he fled back over the Danube, leaving his forces to be cut to pieces, so now he is intent on being safe, careless of all. So his own selfishness frees my soul somewhat from the terrible power which he acquired over me on that dreadful night. I felt it!

Oh, I felt it! Thank God, for His great mercy! My soul is freer than it has been since that awful hour; and all that haunts me is a fear lest in some trance or dream he may have used my knowledge for his ends."

Как раньше он бежал за Дунай, бросив свое войско во власть врага, так и теперь он хочет спастись, забыв обо всем остальном. Итак, его собственное себялюбие освобождает мою душу от ужасной власти, которую он приобрел надо мною в ту страшную ночь. Я почувствовала ее! О, как я ее почувствовала!

Благодарение Господу за Его великое милосердие. Моя душа стала такой свободной, какой не была с того самого ужасного часа; и меня только мучит страх, что во время транса или сна он может, пользуясь моей близостью к вам, выведать от меня ваши планы.

The Professor stood up:

"He has so used your mind; and by it he has left us here in Varna, whilst the ship that carried him rushed through enveloping fog up to Galatz, where, doubtless, he had made preparation for escaping from us.

But his child-mind only saw so far; and it may be that, as ever is in God’s Providence, the very thing that the evil-doer most reckoned on for his selfish good, turns out to be his chiefest harm. The hunter is taken in his own snare.

For now that he think he is free from every trace of us all, and that he has escaped us with so many hours to him, then his selfish child-brain will whisper him to sleep. He think, too, that as he cut himself off from knowing your mind, there can be no knowledge of him to you; there is where he fail! That terrible baptism of blood which he give you makes you free to go to him in spirit, as you have as yet done in your times of freedom, when the sun rise and set.

Профессор успокоил ее:

"Он пользовался только вашим разумом: поэтому он и сумел задержать нас здесь в Варне, между тем как корабль, на котором он находился, незаметно пронесся, пользуясь туманом, в Галац, где, несомненно, им все приготовлено, чтобы скрыться от нас.

Но его детский ум не пошел дальше, и может быть, по Божьему промыслу, то, чем злодей хотел воспользоваться для собственной пользы, окажется для него величайшим вредом. Охотник попал в свои собственные сети.

Именно теперь, когда граф думает, что замел следы, что опередил нас на много часов, его детский мозг внушает ему, что он вне опасности. Он думает также, что поскольку он отказался от чтения ваших мыслей, то и вы не будете знать о нем. Вот тут-то он и попался. Страшное крещение кровью, которое он совершил над вами, дает вам возможность мысленно являться к нему, как вы это делали во время вашей свободы, в момент восхода и заката солнца.

At such times you go by my volition and not by his; and this power to good of you and others, as you have won from your suffering at his hands. This is now all the more precious that he know it not, and to guard himself have even cut himself off from his knowledge of our where. We, however, are not selfish, and we believe that God is with us through all this blackness, and these many dark hours. We shall follow him; and we shall not flinch; even if we peril ourselves that we become like him.

Friend John, this has been a great hour; and it have done much to advance us on our way. You must be scribe and write him all down, so that when the others return from their work you can give it to them; then they shall know as we do."

And so I have written it whilst we wait their return, and Mrs. Harker has written with her typewriter.

Вы перенесетесь к нему силой моей воли, а не его. И эту полезную для вас и для других способность вы приобрели от него же ценою вашего страдания и мук. Главное, он не подозревает ни о чем, ибо для собственного спасения сам отказался от знания нашего местопребывания. Мы, однако, не так себялюбивы и верим, что Господь с нами. Мы последуем за графом; мы не сдадимся, и, даже если погибнем, все же не будем походить на него.

Друг Джон, это был великий час; он подвинул нас далеко вперед на нашем пути! Вы должны все записать, и когда остальные вернутся по окончании своих дел, дадите им это прочесть; тогда они будут знать столько же, сколько и мы."

Я записал, пока мы ждали их возвращения, а миссис Харкер перепечатала мою запись на машинке.


Блог об изучении английского языка/ Уроки английского языка/ Все права защищены