все книги

Bram Stoker 'Dracula' - Брэм Стокер 'Дракула'



Chapter 11 - Глава 11

Lucy Westenra’s Diary

12 September

How good they all are to me. I quite love that dear Dr. Van Helsing. I wonder why he was so anxious about these flowers. He positively frightened me, he was so fierce. And yet he must have been right, for I feel comfort from them already. Somehow, I do not dread being alone tonight, and I can go to sleep without fear. I shall not mind any flapping outside the window.

Oh, the terrible struggle that I have had against sleep so often of late; the pain of the sleeplessness, or the pain of the fear of sleep, with such unknown horrors as it has for me! How blessed are some people, whose lives have no fears, no dreads; to whom sleep is a blessing that comes nightly, and brings nothing but sweet dreams.

Well, here I am tonight, hoping for sleep, and lying like Ophelia in the play, with 'virgin crants and maiden strewments'. I never liked garlic before, but tonight it is delightful! There is peace in its smell; I feel sleep coming already. Goodnight, everybody.

Дневник Люси Вестенр

12 сентября

Как добры они ко мне! Я очень люблю доктора Ван Хельсинга. Удивляюсь, почему он так беспокоился из-за этих цветов. Даже напугал меня, так строг он был. Впрочем, он, должно быть, прав – мне при них как-то лучше стало. Как бы там ни было, меня уже не страшит теперь одиночество, и я могу без страха пойти спать. Я не стану обращать внимания на хлопанье крыльев за окном.

А какой ужасной борьбы мне стоил сон за последнее время, мука бессонницы, точнее - мучительный страх заснуть и погрузиться в бездну кошмара! Как благословенны те, жизнь которых проходит без страха, без ужасов, для которых сон является благословением ночи, и не доставляет ничего, кроме сладких сновидений.

Вот я лежу в ожидании сна, лежу как Офелия в драме, с венком на голове и вся в цветах. Раньше я никогда не любила запаха чеснока, но сегодня этот запах мне приятен! Что-то в нем мирное – я чувствую, что меня уже клонит ко сну. Спокойной ночи всем!

Dr. Seward’s Diary

13 September

Called at the Berkeley and found Van Helsing, as usual, up to time. The carriage ordered from the hotel was waiting. The Professor took his bag, which he always brings with him now. Let all be put down exactly.

Van Helsing and I arrived at Hillingham at eight o’clock. It was a lovely morning; the bright sunshine and all the fresh feeling of early autumn seemed like the completion of nature’s annual work. The leaves were turning to all kinds of beautiful colours, but had not yet begun to drop from the trees.

When we entered we met Mrs. Westenra coming out of the morning room. She is always an early riser. She greeted us warmly and said:

"You will be glad to know that Lucy is better. The dear child is still asleep. I looked into her room and saw her, but did not go in, lest I should disturb her."

The Professor smiled, and looked quite jubilant. He rubbed his hands together, and said:

"Aha! I thought I had diagnosed the case. My treatment is working," to which she answered:

“You must not take all the credit to yourself, doctor. Lucy’s state this morning is due in part to me."

"How you do mean, ma’am?” asked the Professor.

"Well, I was anxious about the dear child in the night, and went into her room. She was sleeping soundly—so soundly that even my coming did not wake her. But the room was awfully stuffy. There were a lot of those horrible, strong-smelling flowers about everywhere, and she had actually a bunch of them round her neck. I feared that the heavy odour would be too much for the dear child in her weak state, so I took them all away and opened a bit of the window to let in a little fresh air. You will be pleased with her, I am sure."

Дневник доктора Сьюарда

13 сентября

Явился в Беркерли и застал Ван Хельсинга уже вставшим – вовремя, как всегда. Коляска, заказанная в гостинице, уже ожидала. Профессор забрал с собою свою сумку, которую всегда носит с собой.

Мы приехали в Хиллингэм в 8 часов утра. Утро было чудесное. Ярко светило солнце, и вся свежесть осени, казалось, венчала ежегодный труд природы. Листья на деревьях уже окрасились в различные красивые цвета, но еще не начали опадать.

Когда мы вошли, то встретились с миссис Вестенр, выходившей из своей комнаты. Она сердечно приветствовала нас и сказала:

"Вы будете очень рады, так как Люси лучше. Милое дитя еще спит. Я заглянула к ней в комнату и видела ее, но не вошла, боясь ее потревожить."

Профессор улыбался и выглядел довольно ликующим. Он потер руки и сказал:

"Aгa! Мне кажется, что я поставил верный диагноз. Мое лекарство действует," на что она ответила:

"Вы не должны приписывать себе всего, доктор. Своим утренним покоем Люси отчасти обязана и мне."

"Что вы хотите этим сказать, сударыня?" спросил профессор.

"Ночью я  беспокоилась о милом ребенке и вошла к ней в комнату. Она крепко спала, так крепко, что даже мой приход не разбудил ее. Но в комнате было страшно душно, и я отворила окно. Там повсюду лежало так много этих ужасно пахнувших цветов, даже вокруг шеи у нее был обмотан целый пучок; и я решила, что этот тяжелый запах слишком вреден для милого ребенка при его слабости, так что я убрала цветы и немного открыла окно, чтобы освежить комнату. Вы будете очень довольны ею, я убеждена."

She moved off into her boudoir, where she usually breakfasted early. As she had spoken, I watched the Professor’s face, and saw it turn ashen grey. He had been able to retain his self-command whilst the poor lady was present, for he knew her state and how mischievous a shock would be; he actually smiled on her as he held open the door for her to pass into her room. But the instant she had disappeared he pulled me, suddenly and forcibly, into the dining-room and closed the door.

Then, for the first time in my life, I saw Van Helsing break down. He raised his hands over his head in a sort of mute despair, and then beat his palms together in a helpless way; finally he sat down on a chair, and putting his hands before his face, began to sob, with loud, dry sobs that seemed to come from the very racking of his heart. Then he raised his arms again, as though appealing to the whole universe.

"God! God! God! What have we done, what has this poor thing done, that we are so sore beset? Is there fate amongst us still, sent down from the pagan world of old, that such things must be, and in such way? This poor mother, all unknowing, and all for the best as she think, does such thing as lose her daughter body and soul; and we must not tell her, we must not even warn her, or she die, and then both die. Oh, how we are beset! How are all the powers of the devils against us!"

Suddenly he jumped to his feet.

"Come," he said, “come, we must see and act. Devils or no devils, or all the devils at once, it matters not; we fight him all the same."

He went to the hall-door for his bag; and together we went up to Lucy’s room.

Once again I drew up the blind, whilst Van Helsing went towards the bed. This time he did not start as he looked on the poor face with the same awful, waxen pallor as before. He wore a look of stern sadness and infinite pity.

"As I expected," he murmured, with that hissing inspiration of his which meant so much. Without a word he went and locked the door, and then began to set out on the little table the instruments for yet another operation of transfusion of blood. I had long ago recognised the necessity, and begun to take off my coat, but he stopped me with a warning hand.

"No!" he said. "Today you must operate. I shall provide. You are weakened already."

As he spoke he took off his coat and rolled up his shirt-sleeve. Again the operation; again the narcotic; again some return of colour to the ashy cheeks, and the regular breathing of healthy sleep.

This time I watched whilst Van Helsing recruited himself and rested. Presently he took an opportunity of telling Mrs. Westenra that she must not remove anything from Lucy’s room without consulting him; that the flowers were of medicinal value, and that the breathing of their odour was a part of the system of cure. Then he took over the care of the case himself, saying that he would watch this night and the next and would send me word when to come.

After another hour Lucy waked from her sleep, fresh and bright and seemingly not much the worse for her terrible ordeal.

What does it all mean? I am beginning to wonder if my long habit of life amongst the insane is beginning to tell upon my own brain.

Она ушла в будуар, где обыкновенно завтракала. Я следил за лицом профессора и увидел, что оно стало пепельно-серого цвета. Он старался владеть собой в присутствии бедной леди, так как знал о ее болезни, – он даже улыбался, – но как только она ушла, он резко втолкнул меня в столовую и запер за нами дверь.

Тут я впервые увидел Ван Хельсинга в отчаянии. В немом ужасе он поднял руки над головой и, затем беспомощно хлопнул в ладоши, упал в кресло, закрыл лицо руками и зарыдал - громкими, сухими рыданиями, исходившими, казалось из самой глубины его измученного сердца. Потом вновь поднял руки, словно призывая в свидетели всю вселенную.

"Господи, Господи, Господи! Что мы сделали такого, чем провинился этот бедный ребенок, что у нас так много горя? Неужели проклятие, посланное самим дьяволом, тяготеет над нами, раз происходят такие вещи, да еще таким образом? Эта бедная мать совершенно бессознательно, думая все повернуть к лучшему, совершает поступки, которые губят душу и тело ее дочери, и мы не моем ничего объяснить ей, даже предупредить, иначе она умреи или умрут они обе! О, сколько у нас горя! До чего все дьявольские силы против нас!"

Внезапно он вскочил на ноги.

"Идем," сказал он, "идем, посмотрим, и будем действовать, один ли дьявол или их много – безразлично; мы все равно его победим."

Он бросился в переднюю за сумкой, и мы вместе поднялись в комнату Люси.

Я отодвинул шторы, пока Ван Хелcинк подходил к кровати. На этот раз он не был поражен, когда взглянул на это несчастное лицо, покрытое той же самой ужасной восковой бледностью.

"Так я и знал," пробормотал он с таким шипящим вздохом, который очень много значил. Не говоря ни слова, он закрыл дверь и начал выкладывать инструменты для новой операции переливания крови. Я уже давно сознавал необходимость этого и начал снимать свой сюртук, но он остановил меня жестом руки.

"Нет," сказал он. "Сегодня вы будете делать операцию. Я буду объектом. Вы слишком слабы."

Произнося это, он снял сюртук и засучил рукава. Снова операция, снова применение усыпляющих средств; снова возвращение красок пепельно-серым щекам и регулярное дыхание здорового сна.

На этот раз я сторожил, пока Ван Хельсинг подкреплялся и отдыхал. Он воспользовался первым представившимся случаем и сказал миссис Вестенр, чтобы она ничего не выносила из комнаты Люси, не посоветовавшись предварительно с ним, что цветы имеют ценность как лекарство, и что вдыхание их аромата входило в план лечения. Затем он сам взялся следить за ходом дела, сказав, что эту и следующую ночи он проведет у постели больной и что сообщит мне, когда прийти.

После двухчасового сна Люси проснулась свежая и веселая, нисколько не чувствуя себя хуже после ужасного испытания.

Что все это значит? Я уже начинаю бояться, не отражается ли на моем мозгу долгое пребывание среди умалишенных.

Lucy Westenra’s Diary

17 September

Four days and nights of peace. I am getting so strong again that I hardly know myself. It is as if I had passed through some long nightmare, and had just awakened to see the beautiful sunshine and feel the fresh air of the morning around me.

I have a dim half-remembrance of long, anxious times of waiting and fearing; darkness in which there was not even the pain of hope to make present distress more poignant: and then long spells of oblivion, and the rising back to life as a diver coming up through a great press of water.

Since, however, Dr. Van Helsing has been with me, all this bad dreaming seems to have passed away; the noises that used to frighten me out of my wits—the flapping against the windows, the distant voices which seemed so close to me, the harsh sounds that came from I know not where and commanded me to do I know not what—have all ceased.

I go to bed now without any fear of sleep. I do not even try to keep awake. I have grown quite fond of the garlic, and a boxful arrives for me every day from Haarlem.

Tonight Dr. Van Helsing is going away, as he has to be for a day in Amsterdam. But I need not be watched; I am well enough to be left alone. Thank God for mother’s sake, and dear Arthur’s, and for all our friends who have been so kind!

I shall not even feel the change, for last night Dr. Van Helsing slept in his chair a lot of the time. I found him asleep twice when I awoke; but I did not fear to go to sleep again, although the boughs or bats or something napped almost angrily against the window-panes.

Дневник Люси Вестенр

17 сентября

Четыре спокойных дня и ночи. Я становлюсь такой сильной, что едва себя узнаю. Мне кажется, что я просыпаюсь после долгого кошмара. Я только что проснулась, увидела чудное солнце и почувствовала свежий утренний воздух.

Мне смутно припоминается долгое, тоскливое время ожиданий чего-то страшного; мрак, в котором не было никакой надежды на спасение, а затем – бесконечное забвение и возвращение к жизни, как у водолаза, вылезающего из глубины вод на свет Божий.

С тех пор, как доктор Ван Хельсинг со мной, все эти ужасные сны, кажется, прошли; звуки, которые обыкновенно сводили меня с ума, – хлопанье крыльев за окнами, отдаленные голоса, которые казались мне такими близкими, резкий звук, который исходил не знаю откуда и требовал от меня, сама не знаю, чего – все это теперь прекратилось.

Теперь я ложусь в постель без страха уснуть. Я даже не стараюсь не спать. Теперь я стала любить чеснок, и мне присылают каждый день из Гарлема целые корзины его.

Сегодня доктор Ван Хельсинг уезжает, так как ему нужно на несколько дней в Амстердам. Но ведь за мной не надо присматривать; я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы остаться одной. Благодарю Бога за мою мать, за дорогого Артура и за всех наших друзей, которые так добры!

Я даже не почувствую перемены, так как вчера ночью д-р Ван Хельсинг долгое время спал в своем кресле. Я дважды заставала его спящим, когда просыпалась; но я не боялась заснуть снова, несмотря на то, что сучья или летучие мыши довольно сильно бились об оконную раму.

«The Pall Mall Gazette» , 18 September


After many inquiries and almost as many refusals, and perpetually using the words 'Pall Mall Gazette' as a sort of talisman, I managed to find the keeper of the section of the Zoölogical Gardens in which the wolf department is included.

Thomas Bilder lives in one of the cottages in the enclosure behind the elephant-house, and was just sitting down to his tea when I found him. Thomas and his wife are hospitable folk, elderly, and without children, and if the specimen I enjoyed of their hospitality be of the average kind, their lives must be pretty comfortable.

The keeper would not enter on what he called 'business' until the supper was over, and we were all satisfied. Then when the table was cleared, and he had lit his pipe, he said:

«Pall Mall Gazette» от 18 сентября


После долгих расспросов и постоянного упоминания в качестве пароля 'Pall Mall Gazette', как своего рода талисмана, мне, наконец, удалось найти надсмотрщика того отделения Зоологического сада, где содержатся волки.

Томас Билдер живет в одном из домиков, находящихся в ограде за жилищем слонов, и как раз садился пить чай, когда я к нему постучался. Томас и его жена, очень гостеприимные люди, престарелые и без детей, и если то гостеприимство, с которым они меня приняли, – обычное для них явление, то жизнь их, должно быть, довольно комфортабельно устроена.

Сторож отказался заниматься какими бы то ни было делами, пока не поужинает, против чего я не протестовал. Затем, когда стол был прибран и он закурил свою трубку, он сказал:

"I know what yer a-comin’ at, that ’ere escaped wolf."

"Exactly. I want you to give me your view of it. Just tell me how it happened; and when I know the facts I’ll get you to say what you consider was the cause of it, and how you think the whole affair will end."

"All right, guv’nor. This ’ere is about the ’ole story. That ’ere wolf what we called Bersicker was one of three grey ones that came from Norway to Jamrach’s, which we bought off him four years ago. He was a nice well-behaved wolf, that never gave no trouble to talk of. I’m more surprised at ’im for wantin’ to get out nor any other animile in the place. But, there, you can’t trust wolves no more nor women.

Well, sir, it was about two hours after feedin’ yesterday when I first hear my disturbance. I was makin’ up a litter in the monkey-house for a young puma which is ill; but when I heard the yelpin’ and ’owlin’ I kem away straight. There was Bersicker a-tearin’ like a mad thing at the bars as if he wanted to get out.

There wasn’t much people about that day, and close at hand was only one man, a tall, thin chap, with a ’ook nose and a pointed beard, with a few white hairs runnin’ through it. He had a ’ard, cold look and red eyes, and I took a sort of mislike to him, for it seemed as if it was ’im as they was hirritated at. He ’ad white kid gloves on ’is ’ands, and he pointed out the animiles to me and says:

"Я знаю, зачем вы пришли – из-за сбежавшего волка?"

"Совершенно верно! Я хочу узнать ваше мнение. Скажите только, как это случилось; а когда я узнаю факты, то уж заставлю вас высказаться, почему это произошло и чем, вы думаете, это кончится."

"Хорошо, дяденька. Вот почти вся история. Волк этот, которого зовут Берсикр, один из трех серых волков, привезенных из Норвегии, которого мы купили года четыре назад. Это был славный, послушный волк, не причинявший никому никаких забот. Я очень удивляюсь, что убежать вздумалось именно ему, а не другим зверям. И вот теперь оказывается, что волкам можно верить еще меньше, чем женщинам.

Итак, это было вчера, сэр; вчера, приблизительно часа через два после кормления, я услышал какой-то шум. Я устраивал подстилку в домике обезьян для молодой пумы, которая больна. Но как только я услышал тявканье и вой, я сейчас же выбежал и увидел Берсикра, бешено кидавшегося на решетку, точно рвавшегося на свободу.

В этот день в саду было немного народу, и около клетки стоял только один господин высокого роста, с крючковатым носом и острой бородкой с маленькой проседью. Взгляд его красивых глаз был суров и холоден; он мне как-то не понравился, так как мне показалось, что это он раздражает зверей. Руки его были обтянуты белыми лайковыми перчатками; указывая на зверей, он сказал:

'Keeper, these wolves seem upset at something.'

'Maybe it’s you,' says I, for I did not like the airs as he give ’isself.

He didn’t git angry, as I ’oped he would, but he smiled a kind of insolent smile, with a mouth full of white, sharp teeth.

'Oh no, they wouldn’t like me,' he says.

'Ow yes, they would,’ says I, a-imitatin’ of him.

'They always likes a bone or two to clean their teeth on about tea-time, which you ’as a bagful.’

Well, it was a odd thing, but when the animiles see us a-talkin’ they lay down, and when I went over to Bersicker he let me stroke his ears same as ever. That there man kem over, and blessed but if he didn’t put in his hand and stroke the old wolf’s ears too!

'Take care,' says I. 'Bersicker is quick.'

'Never mind,' he says. 'I’m used to them!'

'Are you in the business yourself?' I says, taking off my hat, for a man what trades in wolves, anceterer, is a good friend to keepers.

'No' says he, 'not exactly in the business, but I ’ave made pets of several.'

And with that he lifts his hat as perlite as a lord, and walks away.

'Сторож, эти волки, кажется, чем-то взволнованы.'

'Возможно, что так,' ответил я неохотно, так как мне не понравился тон, которым он со мной говорил.

Он не рассердился, хотя я на это рассчитывал, а улыбнулся доброй, заискивающей улыбкой, открыв при этом рот, полный белых острых зубов.

'О, нет, меня-то они любят,' сказал он.

'О, да, любят, возразил я, передразнивая его.' Они всегда любят во время чаепития поточить свои зубы о косточки, которых у вас целый ящик.'

И странно было то, что как только звери заметили, что мы разговариваем, то прилегли, и когда я подошел к Берсикру, то он позволил мне как всегда погладить себе голову. Этот господин тоже подошел к нему, и представьте, просунул руку сквозь решетку и погладил его по ушам.

'Берегитесь,' сказал я ему, 'Берсикр проворен.'

'Ничего,' ответил он, 'я к ним привык.'

'Вы тоже работали с ними?' спросил я, снимая шляпу перед человеком, промышлявшим волками; ведь укротитель всегда приятен сторожу.

'Нет,' сказал он, 'не совсем работал, но я приручил некоторых из них.'

При этом он снял шляпу так вежливо, как лорд, и удалился.

Old Bersicker kep’ a-lookin’ arter ’hm till ’e was out of sight, and then went and lay down in a corner and wouldn’t come hout the ’ole hevening.

Well, larst night, so soon as the moon was hup, the wolves here all began a-’owling. There warn’t nothing for them to ’owl at. There warn’t no one near, except some one that was evidently a-callin’ a dog somewheres out back of the gardings in the Park road.

Once or twice I went out to see that all was right, and it was, and then the ’owling stopped. Just before twelve o’clock I just took a look round afore turnin’ in, an’, bust me, but when I kem opposite to old Bersicker’s cage I see the rails broken and twisted about and the cage empty. And that’s all I know for certing."

"Did any one else see anything?'

"One of the guards was returning home from the party about that time and saw some big gray dog jumping over the garden fence."

"Now, Mr. Bilder, can you account in any way for the escape of the wolf?"

"Well, sir," he said, with a suspicious sort of modesty, "I think I can; but I don’t know as know you’d be satisfied with the theory."

Старый Берсикр глядел ему вслед, пока тот не скрылся из виду, затем пошел, улегся в углу и не захотел выходить весь вечер.

А ночью, как только зашла луна, здесь завыли все волки. Казалось бы, выть им было не из-за чего. Вблизи не было никого, кроме какого-то субъекта, который звал какую-то собаку, находившуюся, по-видимому, далеко в парке.

Пару раз выходил посмотреть, все ли в порядке, и не находил ничего особенного; затем вой прекратился. Около двенадцати я снова вышел осмотреть сад, раньше, чем пойти спать. Но когда я подошел к клетке Берсикра, то нашел решетку сломанной, а клетку пустой. Вот все, что я достоверно знаю.

"Никто больше ничего не видел?"

"Один из сторожей возвращался около того времени домой с вечеринки и видел какую-то большую серую собаку, перескочившую через забор сада."

"Скажите, мистер Билдер, можете ли вы чем-нибудь мотивировать бегство волка?"

"Ну что ж, сэр," сказал он с подозрительной скромностью, "пожалуй, могу. Вот только не знаю, удовлетворит ли вас моя теория."

"Certainly I shall. If a man like you, who knows the animals from experience, can’t hazard a good guess at any rate, who is even to try?”

"Well then, sir, I accounts for it this way; it seems to me that wolf escaped—simply because he wanted to get out."

From the hearty way that both Thomas and his wife laughed at the joke I could see that it had done service before.

I was handing him the half-sovereign, when something came bobbing up against the window, and Mr. Bilder’s face doubled its natural length with surprise.

"God bless me!" he said. "If there ain’t old Bersicker come back by ’isself!"

He went to the door and opened it; a most unnecessary proceeding it seemed to me. I have always thought that a wild animal never looks so well as when some obstacle of pronounced durability is between us; a personal experience has intensified rather than diminished that idea.

The whole scene was an unutterable mixture of comedy and pathos. The wicked wolf that for half a day had paralysed London and set all the children in the town shivering in their shoes, was there in a sort of penitent mood, and was received and petted like a sort of vulpine prodigal son.

Old Bilder took the wolf and locked him up in a cage, with a piece of meat that satisfied, in quantity at any rate, the elementary conditions of the fatted calf, and went off to report. I came off, too, to report the only exclusive information that is given today regarding the strange escapade at the Zoo.

"Конечно, удовлетворит. Кому, как не вам, знающему повадки зверей, высказывать свои соображения."

"Что ж, сэр, мне кажется, волк убежал просто потому, что хотел убежать."

По тому, как Томас и его жена от души смеялись этой шутке, я понял: она прозвучала здесь не впервые.

В этот момент кто-то подбежал к окну, и лицо мистера Билдера от удивления вытянулось вдвое своей натуральной величины.

"Господи!" воскликнул он. "Не старый ли Берсикр вернулся домой?"

Он подошел к двери и открыл ее. Это показалось мне совершенно лишним. Я всегда думал, что дикий зверь выглядит хорошо только тогда, когда между ним и нами находится какое-нибудь очень прочное препятствие; жизненный опыт скорее усилил, чем ослабил эту мысль.

Вся эта сцена была не что иное, как смесь комедии и драмы. Тот самый злой волк, который в течение целой половины дня парализовал весь Лондон и заставил всех детей дрожать от страха, стоял перед нами точно кающийся грешник, и его приняли и приласкали, точно лукавого блудного сына.

Старый Билдер взял волка, запер его в клетку, дав ему кусок мяса величиной с доброго теленка, и прекратил свой рассказ. Я тоже прекращаю свое повествование. Вот единственные сведения, которые мне удалось получить о странном бегстве волка из Зоологического сада.

Dr. Seward’s Diary

17 September

I was engaged after dinner in my study posting up my books, which, through press of other work and the many visits to Lucy, had fallen sadly into arrear. Suddenly the door was burst open, and in rushed my patient, with his face distorted with passion. I was thunderstruck, for such a thing as a patient getting of his own accord into the Superintendent’s study is almost unknown.

Without an instant’s pause he made straight at me. He had a dinner-knife in his hand, and, as I saw he was dangerous, I tried to keep the table between us. He was too quick and too strong for me, however; for before I could get my balance he had struck at me and cut my left wrist rather severely.

Before he could strike again, however, I got in my right and he was sprawling on his back on the floor. My wrist bled freely, and quite a little pool trickled on to the carpet.

I saw that my friend was not intent on further effort, and occupied myself binding up my wrist, keeping a wary eye on the prostrate figure all the time. When the attendants rushed in, and we turned our attention to him, his employment positively sickened me. He was lying on his belly on the floor licking up, like a dog, the blood which had fallen from my wounded wrist.

He was easily secured, and, to my surprise, went with the attendants quite placidly, simply repeating over and over again:

"The blood is the life! The blood is the life!"

I cannot afford to lose blood just at present; I have lost too much of late for my physical good, and then the prolonged strain of Lucy’s illness and its horrible phases is telling on me. I am over-excited and weary, and I need rest, rest, rest. Happily Van Helsing has not summoned me, so I need not forego my sleep; tonight I could not well do without it.

Дневник доктора Сьюарда

17 сентября

После обеда я был занят уборкой книг, которые, благодаря тому, что я отвлекался посторонними делами и мне часто приходилось навещать Люси, пришли в ужасный беспорядок; вдруг моя дверь открылась, и в комнату ворвался мой пациент с лицом, совершенно искаженным от гнева и возбуждения. Я был поражен как громом, так как это небывалый случай, чтобы пациент по собственной воле приходил в комнату врача.

Он шел прямо на меня, не произнося ни слова. У него в руке был столовый нож; заметив, какой я подвергаюсь опасности, я старался стоять так, чтобы между нами все время был стол. Однако он оказался более ловким и сильным, чем я ожидал, и ухитрился довольно серьезно порезать мне левое запястье.

Но раньше, чем он успел ударить меня второй раз, я пустил в ход правую руку – и он уже растянулся на полу, лежа на спине. Из моего запястья кровь текла ручьем, и на ковре образовалась маленькая лужица.

Видя, что мой приятель не намерен повторять попытку, я занялся перевязкою руки, причем все время наблюдал за распростертой фигурой. Когда же прибежали служители и обратили на него внимание, от его занятия нам положительно стало дурно. Он лежал на животе и вылизывал, как собака, кровь, вытекшую из моего запястья.

Его легко усмирили, и он, к моему удивлению, совершенно спокойно пошел со служителями, повторяя при этом без конца:

"Кровь – это жизнь, кровь – это жизнь!"

Я не могу больше терять кровь; я потерял слишком много здоровья за последнее время, да и продолжительность болезни Люси с ее ужасными фазисами немало сказывается на мне. Я слишком взволнован и устал, и мне нужен покой, покой, покой. К счастью, Ван Хельcинг не звал меня сегодня, так что я могу не лишать себя отдыха; сегодня мне трудно было бы обойтись без него.

Telegram, Van Helsing, Antwerp, to Seward, Carfax

(Sent to Carfax, Sussex, as no county given; delivered late by twenty-two hours.)

17 September

Do not fail to be at Hillingham tonight. If not watching all the time frequently, visit and see that flowers are as placed; very important; do not fail. Shall be with you as soon as possible after arrival.

Van Helsing

Телеграмма от Ван Хельсинга, Антверпен, Сьюарду, Карфакс

(За необозначением страны вручена на 24 часа позже)

17 сентября

Ночуйте в Хиллинтэме. Если не можете все время сторожить, то часто навещайте, следите, чтобы цветы были на месте; очень важно; не подведите. Буду у вас, как только приеду.

Ван Хельcинг

Dr. Seward’s Diary

18 September

Just off for train to London. The arrival of Van Helsing’s telegram filled me with dismay. A whole night lost, and I know by bitter experience what may happen in a night.

Of course it is possible that all may be well. Surely there is some horrible doom hanging over us that every possible accident should thwart us in all we try to do.

I shall take this cylinder with me, and then I can complete my entry on Lucy’s phonograph.

Дневник Доктора Сьюарда

18 сентября

Ближайшим поездом выехал в Лондон. Полученная от Ван Хельсинга телеграмма приводит меня в отчаяние. Целая ночь потеряна, а я по горькому опыту знаю, что может случиться за ночь.

Конечно, возможно, что все сошло хорошо. Должно быть, какой-то ужасный рок царит над нами, ибо все вооружилось против нас и мешает нам, как бы мы ни старались.

Возьму с собой этот цилиндр, тогда смогу окончить эту запись на фонографе Люси.

Memorandum left by Lucy Westenra

17 September. Night

I write this and leave it to be seen, so that no one may by any chance get into trouble through me. This is an exact record of what took place tonight. I feel I am dying of weakness, and have barely strength to write, but it must be done if I die in the doing.

I went to bed as usual, taking care that the flowers were placed as Dr. Van Helsing directed, and soon fell asleep.

I was waked by the flapping at the window, which had begun after that sleep-walking on the cliff at Whitby when Mina saved me, and which now I know so well. I was not afraid, but I did wish that Dr. Seward was in the next room—as Dr. Van Helsing said he would be—so that I might have called him.

I tried to go to sleep, but could not. Then there came to me the old fear of sleep, and I determined to keep awake. Perversely sleep would try to come then when I did not want it; so, as I feared to be alone, I opened my door and called out: "Is there anybody there?" There was no answer.

Записка, оставленная Люси Вестенр

17 сентября. Ночью

Я пишу это и оставляю открытым, чтобы никто обо мне не беспокоился. Вот точная запись того, что случилось в эту ночь. Я чувствую, что умираю от слабости, у меня едва хватает сил, чтобы писать, но это должно быть сделано, даже если бы я при этом умерла.

Я легла спать как обыкновенно, предварительно позаботившись о том, чтобы цветы лежали там, куда велел их положить д-р Ван Хельcинг, и вскоре заснула.

Меня разбудило то хлопанье крыльев об окно, которое началось после того, как я ходила во сне на утесы в Уайтби. Я не испугалась, но мне очень хотелось, чтобы д-р Сьюард был в соседней комнате. Д-р Ван Хельcинг говорил, что он будет – тогда я смогла бы позвать его.

Я старалась заснуть, но не могла. Тут мною снова овладел прежний страх перед сном, и я решила бодрствовать. Строптивая сонливость нападала на меня именно тогда, когда я боялась заснуть, так что, испугавшись одиночества, я открыла дверь и крикнула: "Есть здесь кого-нибудь?" Ответа никакого не было.

I was afraid to wake mother, and so closed my door again. Then outside in the shrubbery I heard a sort of howl like a dog’s, but more fierce and deeper. I went to the window and looked out, but could see nothing, except a big bat, which had evidently been buffeting its wings against the window. So I went back to bed again, but determined not to go to sleep.

Presently the door opened, and mother looked in; seeing by my moving that I was not asleep, came in, and sat by me. She said to me even more sweetly and softly than her wont:

"I was uneasy about you, darling, and came in to see that you were all right."

I feared she might catch cold sitting there, and asked her to come in and sleep with me, so she came into bed, and lay down beside me; she did not take off her dressing gown, for she said she would only stay a while and then go back to her own bed.

As she lay there in my arms, and I in hers, the flapping and buffeting came to the window again. She was startled and a little frightened, and cried out:

"What is that?"

I tried to pacify her, and at last succeeded, and she lay quiet; but I could hear her poor dear heart still beating terribly.

Я боялась разбудить мать, поэтому снова закрыла дверь. Я боялась разбудить мать, поэтому снова закрыла дверь. Затем я услышала в кустах какой-то вой, точно собачий, только более низких и глухой. Я подошла к окну и взглянула, но ничего не увидела, кроме большой летучей мыши, которая, должно быть, билась своими крыльями об окно. Тогда я снова легла в постель, но решила не спать.

Вскоре дверь моя открылась, ко мне заглянула мать; видя по моим движениям, что я не сплю, она вошла, подсела ко мне и нежно сказала:

"Я очень беспокоюсь о тебе, дорогая, и пришла посмотреть, как твое здоровье."

Я боялась, что она простудится, сидя так, и сказала ей, чтобы она легла со мною спать, и она легла ко мне в постель; но она не сняла своего халата, потому что решила пробыть у меня недолго и пойти спать к себе.

Когда мы лежали, обнявшись, снова раздался стук и хлопанье крыльев об окно. Она вздрогнула слегка, испугалась и вскрикнула:

"Что это такое?"

Я пыталась ее успокоить, наконец мне это удалось, и она тихо лежала; но я слышала, как ужасно билось ее сердце.

After a while there was the low howl again out in the shrubbery, and shortly after there was a crash at the window, and a lot of broken glass was hurled on the floor. In the aperture of the broken panes there was the head of a great, gaunt grey wolf.

Mother cried out in a fright, and struggled up into a sitting posture, and clutched wildly at anything that would help her. Amongst other things, she clutched the wreath of flowers that Dr. Van Helsing insisted on my wearing round my neck, and tore it away from me.

For a second or two she sat up, pointing at the wolf, and there was a strange and horrible gurgling in her throat; then she fell over—as if struck with lightning, and her head hit my forehead and made me dizzy for a moment or two. The room and all round seemed to spin round.

I kept my eyes fixed on the window, but the wolf drew his head back, and a whole myriad of little specks seemed to come blowing in through the broken window, and wheeling and circling round like the pillar of dust that travellers describe when there is a simoon in the desert.

I tried to stir, but there was some spell upon me, and dear mother’s poor body, which seemed to grow cold already—for her dear heart had ceased to beat—weighed me down; and I remembered no more for a while.

Немного погодя снова послышался глухой вой в кустах, и вскоре вслед за этим раздался треск в окне, и масса разбитых стекол посыпалась на пол. В отверстии разбитых стекол показалась голова большого, тощего, серого волка.

Мать в страхе вскрикнула, приподнялась на кровати, хватаясь за все, что попадалось ей под руку. Между прочим, она схватилась и за венок из цветов, который доктор Хельсинг велел мне носить вокруг шеи, и сорвала его с меня.

В течение нескольких секунд она сидела, указывала на волка, в горле у нее что-то клокотало; затем упала, как пораженная молнией, и падая, так ударила меня по голове, что на мгновение комната и все остальное закружилось передо мной.

Я не спускала глаз с окна, волк вдруг исчез, и целые мириады мошек вместе с ветром ворвались в комнату сквозь разбитое окно и кружились и вертелись как тот столб пыли, который, по описанию путешественников, образуется из песка в пустыне при самуме.

Я пробовала пошевелить рукой, но находилась под влиянием какого-то колдовства, и кроме того, тело моей дорогой, несчастной матери, которое, казалось, уже холодело, так как ее сердце перестало биться, давило меня своей тяжестью; больше я ничего не помнила.

The time did not seem long, but very, very awful, till I recovered consciousness again. Somewhere near, a passing bell was tolling; the dogs all round the neighbourhood were howling; and in our shrubbery, seemingly just outside, a nightingale was singing.

I was dazed and stupid with pain and terror and weakness, but the sound of the nightingale seemed like the voice of my dead mother come back to comfort me.

The sounds seemed to have awakened the maids, too, for I could hear their bare feet pattering outside my door. I called to them, and they came in, and when they saw what had happened, and what it was that lay over me on the bed, they screamed out.

The wind rushed in through the broken window, and the door slammed to. They lifted off the body of my dear mother, and laid her, covered up with a sheet, on the bed after I had got up. They were all so frightened and nervous that I directed them to go to the dining-room and have each a glass of wine.

The door flew open for an instant and closed again. The maids shrieked, and then went in a body to the dining-room; and I laid what flowers I had on my dear mother’s breast.

When they were there I remembered what Dr. Van Helsing had told me, but I didn’t like to remove them, and, besides, I would have some of the servants to sit up with me now. I was surprised that the maids did not come back. I called them, but got no answer, so I went to the dining-room to look for them.

My heart sank when I saw what had happened. They all four lay helpless on the floor, breathing heavily. The decanter of sherry was on the table half full, but there was a queer, acrid smell about. I was suspicious, and examined the decanter. It smelt of laudanum, and looking on the sideboard, I found that the bottle which mother’s doctor uses for her—oh! did use—was empty.

What am I to do? what am I to do? I am back in the room with mother. I cannot leave her, and I am alone, save for the sleeping servants, whom some one has drugged. Alone with the dead! I dare not go out, for I can hear the low howl of the wolf through the broken window.

The air seems full of specks, floating and circling in the draught from the window, and the lights burn blue and dim. What am I to do? God shield me from harm this night! I shall hide this paper in my breast, where they shall find it when they come to lay me out. My dear mother gone! It is time that I go too. Good-bye, dear Arthur, if I should not survive this night. God keep you, dear, and God help me!

Время не казалось мне длинным, но было очень страшно; наконец, я снова пришла в себя. Где-то вблизи раздался звон колокольчика; все собаки в соседстве завыли; и в кустах, как будто совсем близко, запел соловей.

Я была совершенно ошеломлена и разбита от страданий, от страха и слабости, но пение соловья казалось мне голосом моей покойной матери, вернувшейся, чтобы утешить меня.

Звуки, кажется, разбудили и прислугу, так как я слышала шлепанье их босых ног у моих дверей. Я позвала их, они вошли, и когда увидели, что случилось и кто лежит в моей постели, громко вскрикнули.

Ветер ворвался в разбитое окно, и дверь распахнулась. Они сняли с меня тело моей дорогой матери и положили его, покрыв простыней, на постель, как только я встала. Они все были до такой степени перепуганы и расстроены, что я велела им пойти в столовую и выпить по стакану вина.

Дверь на мгновение распахнулась и затем снова закрылась. Девушки вскрикнули, и мне показалось, что кто-то вошел в столовую; а я положила все цветы, которые только у меня были, на грудь моей дорогой матери.

Тут я вспомнила, что доктор Ван Хельсинг говорил мне, но я не хотела их больше трогать, да кроме того решила, что одна из прислуг посидит теперь вместе со мною. Я очень удивилась, почему девушки так долго не возвращались. Я позвала их, но не получила ответа, так что сама пошла в столовую посмотреть, что с ними.

Мое сердце упало, когда я увидела, что случилось. Все четыре девушки лежали беспомощно на полу, тяжело дыша. До половины наполненный графин с хересом стоял на столе, но какой-то странный, дикий запах исходил оттуда. Мне это показалось подозрительным, и я исследовала графин – пахнет настойкой опия; взглянув на буфет, я увидела, что бутылка, из которой доктор давал лекарство моей матери, была пуста.

Что мне делать? Что мне делать? Я снова в комнате с матерью. Я не могу ее оставить, а я одна, потому что прислуга спит, кем-то отравленная. Одна со смертью! Я не осмеливаюсь войти туда, так как слышу глухой вой волка сквозь разбитое окно…

Воздух полон кружащимися и вертящимися мошками, и огоньки в глазах волка светятся каким-то синим тусклым светом. Что мне делать? Да хранит меня Бог от всякого несчастья в эту ночь! Я спрячу бумагу у себя на груди, где ее найдут, если меня придется переносить. Моя дорогая мама умерла! Пора и мне! Прощай, дорогой Артур, если я не переживу этой ночи! Да хранит вас Бог, дорогие, да поможет Он мне!




Блог об изучении английского языка/ Уроки английского языка/ Все права защищены