все книги

Bram Stoker 'Dracula' - Брэм Стокер 'Дракула'



Chapter 9 - Глава 9

Letter, Mina Harker to Lucy Westenra

Buda-Pesth, 24 August

My dearest Lucy, I know you will be anxious to hear all that has happened since we parted at the railway station at Whitby. Well, my dear, I got to Hull all right, and caught the boat to Hamburg, and then the train on here.

I feel that I can hardly recall anything of the journey, except that I knew I was coming to Jonathan, and, that as I should have to do some nursing, I had better get all the sleep I could.... I found my dear one, oh, so thin and pale and weak-looking. All the resolution has gone out of his dear eyes, and that quiet dignity which I told you was in his face has vanished. He is only a wreck of himself, and he does not remember anything that has happened to him for a long time past. At least, he wants me to believe so, and I shall never ask.

Письмо Мины Мюррэй к Люси Вестенра

Будапешт, 24 августа

Дорогая моя Люси, Я знаю, что тебе очень хочется знать все, что произошло со мною с тех пор, как мы расстались на вокзале Уайтби. Итак, моя дорогая, я благополучно доехала до Хаала, затем на пароходе до Гамбурга и на поезде  - сюда.

Дороги я не заметила, так как страшно волновалась при мысли, каким застану Джонатана. Застала я бедняжку, в ужасном виде – совершенно исхудалым, бледным и страшно слабым. Глаза совершенно утратили свойственное Джонатану выражение решительности, и то поразительное спокойствие, которым, как я часто говорила тебе, дышало его лицо – теперь исчезло. От него осталась одна лишь тень, и он ничего не помнит, что с ним случилось за последнее время. Во всяком случае, он хочет, чтобы я так думала.

He has had some terrible shock, and I fear it might tax his poor brain if he were to try to recall it. Sister Agatha, who is a good creature and a born nurse, tells me that he raved of dreadful things whilst he was off his head. I wanted her to tell me what they were; but she would only cross herself, and say she would never tell; that the ravings of the sick were the secrets of God, and that if a nurse through her vocation should hear them, she should respect her trust.

She is a sweet, good soul, and the next day, when she saw I was troubled, said:

Видно, он пережил страшное нравственное потрясение, и я боюсь, что, если он станет вспоминать, это отразится на его рассудке. Сестра Агата – доброе существо и прирожденная сиделка – рассказывала мне, что в бреду он говорил об ужасных вещах. Я просила ее сказать, о каких именно; но она только крестилась и ответила, что никогда не в состоянии будет этого передать, что бред больного – тайна от всех, и что если сестре милосердия и приходится услышать какую-нибудь тайну во время исполнения своих обязанностей, то она не имеет права ее выдавать.

Эта славная, добрая душа на следующий день, увидев, как я расстроена, сказала:

"I can tell you this much, my dear: that it was not about anything which he has done wrong himself; and you, as his wife to be, have no cause to be concerned. He has not forgotten you or what he owes to you. His fear was of great and terrible things, which no mortal can treat of."

I do believe the dear soul thought I might be jealous lest my poor dear should have fallen in love with any other girl. The idea of my being jealous about Jonathan! And yet, my dear, let me whisper, I felt a thrill of joy through me when I knew that no other woman was a cause of trouble. I am now sitting by his bedside, where I can see his face while he sleeps. He is waking!...

When he woke he asked me for his coat, as he wanted to get something from the pocket; I asked Sister Agatha, and she brought all his things. I saw that amongst them was his note-book, and was going to ask him to let me look at it—for I knew then that I might find some clue to his trouble—but I suppose he must have seen my wish in my eyes, for he sent me over to the window, saying he wanted to be quite alone for a moment. Then he called me back, and when I came he had his hand over the note-book, and he said to me very solemnly:

"Могу сказать вам следующее: он сам не сделал ничего плохого и у его будущей жены нет причин для беспокойства. Он всегда помнил о вас и был вам верен. То, с чем он столкнулся, так ужасно, что ни один смертный не мог бы это вынести."

Вероятно, она подумала, что я могу ревновать: не влюбился ли мой бедняжка в какую-нибудь девушку. Ну могу ли я ревновать Джонатана! И все же по секрету признаюсь, моя дорогая, я испытала пронзительную радость, узнав, что не женщина была причиной несчастья. Я теперь сижу у его кровати, где могу видеть его лицо, пока он спит. Просыпается!

Проснувшись, он попросил, чтобы подали костюм, так как ему нужно было что-то достать из кармана. Сестра Агата принесла все вещи Джонатана. Среди них я увидела записную книжку. Мне очень хотелось прочитать ее, поскольку я догадалась, что найду в ней разгадку всех его тревог. Вероятно, он угадал это желание, так как вдруг попросил меня отойти к окну, сказав, что ему хочется остаться одному на короткое время. Немного погодя Джонатан подозвал меня, когда я подошла, он обратился с очень серьезным видом, держа записную книжку в руках, со следующими словами:

"Wilhelmina!" I knew then that he was in deadly earnest, for he has never called me by that name since he asked me to marry him. "You know, dear, my ideas of the trust between husband and wife: there should be no secret, no concealment. I have had a great shock, and when I try to think of what it is I feel my head spin round, and I do not know if it was all real or the dreaming of a madman. You know I have had brain fever, and that is to be mad. The secret is here, and I do not want to know it. I want to take up my life here, with our marriage. For, my dear, we had decided to be married as soon as the formalities are complete. Are you willing, Wilhelmina, to share my ignorance? Here is the book. Take it and keep it, read it if you will, but never let me know; unless, indeed, some solemn duty should come upon me to go back to the bitter hours."


"Вильгельмина!" Я поняла, что речь идет о чем-то очень серьезном, он ни разу не называл меня так после того, как сделал предложение. "Ты знаешь, дорогая, мой взгляд на ту откровенность, которая должна царить в отношениях между мужем и женой: между ними не должно быть никаких тайн, никаких недоразумений. Я пережил сильное нравственное потрясение; когда я вспоминаю о случившемся, то чувствую, что у меня голова идет кругом, и я положительно не знаю, случилось ли все это со мной в действительности или же это бред сумасшедшего. Ты знаешь, что я перенес воспаление мозга, знаешь, что был близок к тому, чтобы сойти с ума. Моя тайна здесь в тетрадке, но я не хочу ее знать… Затем я хочу напомнить тебе, моя дорогая, что мы решили пожениться, как только все формальности будут исполнены. Хочешь ли ты, Вильгельмина, разделить со мной мое назначение? Вот моя тетрадь. Сохрани ее у себя, прочти, если хочешь, но никогда не говори со мной об этом, если, конечно, некий высший долг не призовет меня вернуться к тем страшным часам моей жизни."

He fell back exhausted, and I put the book under his pillow, and kissed him. I have asked Sister Agatha to beg the Superior to let our wedding be this afternoon, and am waiting her reply....

She has come and told me that the chaplain of the English mission church has been sent for. We are to be married in an hour, or as soon after as Jonathan awakes....

Lucy, the time has come and gone. I feel very solemn, but very, very happy. Jonathan woke a little after the hour, and all was ready, and he sat up in bed, propped up with pillows. He answered his 'I will' firmly and strongly. I could hardly speak; my heart was so full that even those words seemed to choke me. The dear sisters were so kind. Please God, I shall never, never forget them, nor the grave and sweet responsibilities I have taken upon me.

Тут он в изнеможении упал на кровать, я же положила тетрадку под подушку и поцеловала его. Я попросила сестру Агату пойти к директору за разрешением назначить нашу свадьбу на сегодняшний вечер, и вот я жду ответа…

Она только что вернулась и Сказала, что послали за священником Английской миссии. Мы венчаемся через час, т. е. как только Джонатан проснется…

Люси, вот и свершилось! Я настроена очень торжественно, но я очень, очень счастлива. Джонатан проснулся час спустя, даже немного позже, когда все уже было приготовлено; его усадили на постель и обложили подушками, он произнес очень твердо и решительно свое 'Да, я согласен' , я же едва была в состоянии говорить; мое сердце было так полно, что я еле проговорила эти несколько слов. Милые сестры были так внимательны. Бог свидетель, я никогда не забуду их и свято исполню те серьезные и дорогие моему сердцу обязанности, которые взяла на себя.

I must tell you of my wedding present. When the chaplain and the sisters had left me alone with my husband—oh, Lucy, it is the first time I have written the words ‘my husband’—left me alone with my husband, I took the book from under his pillow, and wrapped it up in white paper, and tied it with a little bit of pale blue ribbon which was round my neck, and sealed it over the knot with sealing-wax, and for my seal I used my wedding ring.

Then I kissed it and showed it to my husband, and told him that I would keep it so, and then it would be an outward and visible sign for us all our lives that we trusted each other; that I would never open it unless it were for his own dear sake or for the sake of some stern duty. Then he took my hand in his, and oh, Lucy, it was the first time he took his wife’s hand, and said that it was the dearest thing in all the wide world, and that he would go through all the past again to win it, if need be.

Well, my dear, what could I say? I could only tell him that I was the happiest woman in all the wide world, and that I had nothing to give him except myself, my life, and my trust, and that with these went my love and duty for all the days of my life. And, my dear, when he kissed me, and drew me to him with his poor weak hands, it was like a very solemn pledge between us.

Lucy dear, do you know why I tell you all this? It is not only because it is all sweet to me, but because you have been, and are, very dear to me. It was my privilege to be your friend and guide when you came from the schoolroom to prepare for the world of life. I want you to see now, and with the eyes of a very happy wife, whither duty has led me; so that in your own married life you too may be all happy as I am.

My dear, please Almighty God, your life may be all it promises: a long day of sunshine, with no harsh wind, no forgetting duty, no distrust. I must not wish you no pain, for that can never be; but I do hope you will be always as happy as I am now. Good-bye, my dear. I shall post this at once, and, perhaps, write you very soon again. I must stop, for Jonathan is waking—I must attend to my husband!

Your ever-loving, Mina Harker.

Я должна тебе сообщить о своем свадебном подарке. Когда священник и сестрица оставили нас с мужем наедине - о Люси, впервые я написала слова 'мой муж'! Я взяла из-под подушки дневник запечатала его в белую бумагу, перевязала бледно-голубой ленточкой, которая было вокруг моей шеи, запечатала сургучом, используя в качестве печати свое обручальное кольцо.

Затем я поцеловала его  и, показав мужу, сказала, что этот дневник послужит залогом нашей веры друг в друга; что я никогда не распечатаю его, разве только во имя спасения или во исполнение какого-нибудь непреложного долга. Затем он взял меня за руку - впервые взял за руку свою жену, и сказал, что я ему дороже всех на свете и, если бы потребовалось, он вновь бы перенес все испытания, чтобы получить такую награду.

Дорогая, ну что я могла сказать ему? Только что я - самая счастливая женщина на свете и вверяю ему все, что имею, - себя, свою жизнь, любовь и верность до конца дней своих. Тогда он поцеловал и обнял меня своими слабыми руками, и это было как бы торжественным залогом нашей будущей жизни.

Знаешь ли ты, дорогая Люси, почему я рассказываю тебе обо всем? Не только потому, что это так близко мне, но и потому, что ты всегда была мне дорога. Для меня было большой честью быть тебе другом и наставником, когда ты со взрослой скамьи шагнула в жизнь. Я хочу поскорее увидеть тебя, теперь, когда я так счастлива замужем. Я хочу, чтобы ты была так же счастлива, как я.

Дорогая моя, да пошлет тебе Всемогущий Бог солнечную жизнь, без бурь, без забытого долга, без недоверия, не говорю: без огорчений - это невозможно, но мне хочется, чтобы ты всегда была счастлива так, как я счастлива теперь. До свидания, дорогая. Немедленно отправлю это письмо и, вероятно, скоро напишу опять. Кончаю, джонатан просыпается - теперь займусь своим мужем!

Вечно любящая тебя Мина Харкер.

Letter, Lucy Westenra to Mina Harker

Whitby, 30 August

My dearest Mina!

Oceans of love and millions of kisses, and may you soon be in your own home with your husband. I wish you could be coming home soon enough to stay with us here. The strong air would soon restore Jonathan; it has quite restored me. I have an appetite like a cormorant, am full of life, and sleep well. You will be glad to know that I have quite given up walking in my sleep. I think I have not stirred out of my bed for a week, that is when I once got into it at night. Arthur says I am getting fat. By the way, I forgot to tell you that Arthur is here. We have such walks and drives, and rides, and rowing, and tennis, and fishing together; and I love him more than ever. He tells me that he loves me more, but I doubt that, for at first he told me that he couldn’t love me more than he did then. But this is nonsense. There he is, calling to me.

Your ever-loving, Lucy.

P. S.Mother sends her love. She seems better, poor dear.

P. P. S. We are to be married on 28 September.

Письмо Люси Вестерна к Мине Харкер

Уитби, 30 августа

Моя дорога Мина!

Океан любви и миллион поцелуев, желаю тебе и твоему мужу поскорее вернуться домой. Как бы я хотела, чтобы вы побыли здесь с нами. Местный воздух быстро вылечит Джонатана, как почти вылечил меня. У меня аппетит, как у баклана, я полна жизни и хорошо сплю. Ты будешь рада узнать, что я совершенно перестала вставать по ночам, по крайней мере уже целую неделю. Артур говорит, что я поправилась. Кстати, забыла сказать тебе, что Артур здесь. Мы совершаем прогулки пеком и верхом, катаемся на лодках, занимаемся греблей, играем в теннис, удим рыбу. Я люблю его больше прежнего. Артур сказал, что любит меня больше прежнего, но я не верю: он еще тогда, вначале, сказал мне, что невозможно любить сильнее, чем он любит меня.

Вечно любящая тебя Люси.

P. S. Привет от мамы. Кажется, ей, моей дорогой бедняжке, получше.

P. P. S. Наша свадьба 28 сентября.

Dr. Seward’s Diary

20 August

The case of Renfield grows even more interesting. He has now so far quieted that there are spells of cessation from his passion. For the first week after his attack he was perpetually violent. Then one night, just as the moon rose, he grew quiet, and kept murmuring to himself:

"Now I can wait; now I can wait."

The attendant came to tell me, so I ran down at once to have a look at him. He was still in the strait-waistcoat and in the padded room, but the suffused look had gone from his face, and his eyes had something of their old pleading—I might almost say, “cringing”—softness. I was satisfied with his present condition, and directed him to be relieved. The attendants hesitated, but finally carried out my wishes without protest. It was a strange thing that the patient had humour enough to see their distrust, for, coming close to me, he said in a whisper, all the while looking furtively at them:

"They think I could hurt you! Fancy me hurting you! The fools!"

Дневник доктора Сьюарда

20 августа

Болезнь Рэнфилда протекает все интереснее. Он теперь настолько успокоился, что появился просвет в его мании. Первая неделя после того ужасного припадка прошла в невероятно буйном состоянии. В конце недели, ночью, как раз в полнолуние он вдруг успокоился и начал бормотать про себя:

"Теперь я могу ждать; теперь я могу ждать".

Служитель пришел доложить мне об этом, и я немедленно зашел к нему; он все еще был в смирительной рубашке и находился в обитой войлоком комнате буйного отделения; но в глазах появилось почти прежнее просительное, я бы даже сказал, угодливое выражение. Я остался вполне доволен его видом и тотчас же распорядился, чтобы его освободили. Служители колебались, но в конце концов исполнили мое приказание. Удивительнее всего то, что у пациента оказалось достаточно юмора, чтобы заметить их колебание; он подошел ко мне вплотную и прошептал, глядя на них украдкой:

"Они боятся, что я вас ударю! Подумайте только – чтобы я вас ударил! Вот дураки-то!"

It was soothing, somehow, to the feelings to find myself dissociated even in the mind of this poor madman from the others; but all the same I do not follow his thought. Am I to take it that I have anything in common with him, so that we are, as it were, to stand together; or has he to gain from me some good so stupendous that my well-being is needful to him?

Tonight he will not speak. Even the offer of a kitten or even a full-grown cat will not tempt him. He will only say:

"I don’t take any stock in cats. I have more to think of now, and I can wait; I can wait.”

After a while I left him. The attendant tells me that he was quiet until just before dawn, and that then he began to get uneasy, and at length violent, until at last he fell into a paroxysm which exhausted him so that he swooned into a sort of coma.

Утешительно, конечно, сознавать, что хотя бы в глазах этого несчастного обладаешь какими-то качествами, отличающими тебя от других, но я все равно не улавливаю ход его мысли. Значит ли это, что нас с ним что-то объединяет и мы должны держаться вместе; или же он рассчитывает на столь значительную услугу с моей стороны, что мое благополучие важно для него?

Но больше он сегодня вечером не пожелал разговаривать. Даже предложение котенка или большой кошки не могло его соблазнить. Он ответил:

"Я не признаю взяток в виде кошек; у меня есть много другого, о чем нужно подумать, и я могу подождать; да, я могу подождать."

Немного погодя я его покинул. Служитель говорит, что он был спокоен до рассвета, потом вдруг начал волноваться и наконец впал в буйное состояние, которое дошло у него до пароксизма и перешло в состояние, схожее с коматозным.

Three nights has the same thing happened—violent all day then quiet from moonrise to sunrise. I wish I could get some clue to the cause. It would almost seem as if there was some influence which came and went. Happy thought! We shall tonight play sane wits against mad ones. He escaped before without our help; tonight he shall escape with it. We shall give him a chance, and have the men ready to follow in case they are required.


23 August

The unexpected always happens. How well Disraeli knew life. Our bird when he found the cage open would not fly, so all our subtle arrangements were for nought. At any rate, we have proved one thing; that the spells of quietness last a reasonable time. We shall in future be able to ease his bonds for a few hours each day. I have given orders to the night attendant merely to shut him in the padded room, when once he is quiet, until an hour before sunrise. The poor soul’s body will enjoy the relief even if his mind cannot appreciate it. Hark! The unexpected again! I am called; the patient has once more escaped.



Another night adventure. Renfield artfully waited until the attendant was entering the room to inspect. Then he dashed out past him and flew down the passage. I sent word for the attendants to follow. Again he went into the grounds of the deserted house, and we found him in the same place, pressed against the old chapel door. When he saw me he became furious, and had not the attendants seized him in time, he would have tried to kill me. As we were holding him a strange thing happened. He suddenly redoubled his efforts, and then as suddenly grew calm.

I looked round instinctively, but could see nothing. Then I caught the patient’s eye and followed it, but could trace nothing as it looked into the moonlit sky except a big bat, which was flapping its silent and ghostly way to the west. Bats usually wheel and flit about, but this one seemed to go straight on, as if it knew where it was bound for or had some intention of its own. The patient grew calmer every instant, and presently said:

"You needn’t tie me; I shall go quietly!"

Without trouble we came back to the house. I feel there is something ominous in his calm, and shall not forget this night...

Три ночи повторяется с ним то же самое: буйное состояние в течение всего дня, потом спокойствие с восхода луны до восхода солнца. Как бы мне хотелось иметь ключ к разгадке этого явления! Кажется, будто что-то систематически влияет на его состояние… Удачная мысль! Сегодня ночью мы устраиваем ловушку нашему сумасшедшему. Раньше он убежал против нашей воли; теперь же мы ему сами подстроим побег. Мы дадим ему возможность убежать, но люди будут следовать за ним, на случай если что-то произойдет.


23 августа

Всегда случается то, чего меньше всего ожидаешь. Как хорошо Дизраэли знал жизнь. Наша птичка, найдя свою клетку открытой, не захотела улететь, так что все наши утонченные планы развеялись в пух и прах. Во всяком случае, одно нам стало ясно, что период спокойствия у него довольно длительный. И мы поэтому сможем в будущем освобождать его только на несколько часов. Я отдал дежурному служителю распоряжение водворять Рэнфилда за час до восхода солнца в обитую войлоком комнату: пусть хоть тело этой бедной больной души наслаждается покоем, которым не может пользоваться дух его. Чу, снова неожиданность, меня зовут, больной опять сбежал!



Еще одно ночное приключение. Рэнфилд дождался момента, когда дежурный отвернулся, и улучив минуту, незаметно улизнул. Я велел служителям следовать за ним.  Мы застали его на старом месте, у дубовой двери старой церкви. Увидев меня, он пришел в бешенство. Не схвати Рэнфилда служители вовремя, он, наверное, убил бы меня. В то время, когда мы его схватили, случилось нечто странное. Он удвоил свои силы, желая освободиться, но вдруг совершенно затих.

Я инстинктивно оглянулся, но ничего не заметил. Тогда я проследил за взором больного: оказалось, он пристально глядел на освещенное луной небо; я не заметил ничего подозрительного, разве только большую летучую мышь, летевшую на запад. Обычно летучие мыши носятся кругами или взад-вперед, эта же летела очень прямо, как будто зная, куда и зачем. Больной наш становился все спокойнее и, наконец, произнес:

"Вам незачем связывать меня; я и так не стану вырываться."

Мы дошли домой совершенно спокойно; я чувствую, в этом спокойствии таится что-то зловещее… Я не забуду этой ночи...

Lucy Westenra’s Diary

Hillingham, 24 August

I must imitate Mina, and keep writing things down. Then we can have long talks when we do meet. I wonder when it will be. I wish she were with me again, for I feel so unhappy. Last night I seemed to be dreaming again just as I was at Whitby. Perhaps it is the change of air, or getting home again. It is all dark and horrid to me, for I can remember nothing; but I am full of vague fear, and I feel so weak and worn out.

When Arthur came to lunch he looked quite grieved when he saw me, and I hadn’t the spirit to try to be cheerful. I wonder if I could sleep in mother’s room tonight. I shall make an excuse and try.

Дневник Люси Вестенра

Гилингэм, 24 августа

Мне необходимо последовать примеру Мины и записывать все, а потом, при встрече, мы можем все обсудить. Хотелось бы знать, когда же это будет, наконец? Хотелось бы, чтобы она опять была со мною! Чувствую я себя очень несчастной. Прошлой ночью мне снилось опять то же, что и тогда в Уайтби. Быть может, это следствие перемены климата, или же возвращение домой так на меня подействовало. Для меня все мрачно и ужасно, я ничего не могу припомнить, но чувствую непонятный страх и странную слабость.

Артур пришел к обеду и, увидев меня, ужаснулся, а у меня не хватило силы воли притвориться веселой. Может быть, мне удастся лечь сегодня спать в спальне мамы; я извинюсь и попробую ее уговорить.


25 August

Another bad night. Mother did not seem to take to my proposal. She seems not too well herself, and doubtless she fears to worry me. I tried to keep awake, and succeeded for a while; but when the clock struck twelve it waked me from a doze, so I must have been falling asleep.

There was a sort of scratching or flapping at the window, but I did not mind it, and as I remember no more, I suppose I must then have fallen asleep. More bad dreams. I wish I could remember them. This morning I am horribly weak. My face is ghastly pale, and my throat pains me. It must be something wrong with my lungs, for I don’t seem ever to get air enough. I shall try to cheer up when Arthur comes, or else I know he will be miserable to see me so.


25 августа

Опять очень плохая ночь. Мама не согласилась на мою просьбу. Ей самой очень плохо, и она, без сомнения, боялась, что помешает мне спать. Я старалась бодрствовать, и некоторое время мне удавалось не засыпать; но вместе с боем часов в полночь я задремала.

За окном кто-то шумел – слышался точно шелест больших крыльев; насколько помню, я не обратила на это внимания; немного погодя, кажется, заснула. Все время кошмары. Хоть бы вспомнить – какие! Сегодня я очень слаба. Мое лицо бледно, как у призрака. Кроме того, у меня болит шея. По-видимому, что-то неладное случилось с моими легкими, так как мне не хватает воздуха. Я все-таки постараюсь как-нибудь поднять мое настроение, когда придет Артур, а то мой вид его огорчает.

Letter, Arthur Holmwood to Dr. Seward

Albemarle Hotel, 31 August

My dear Jack! I want you to do me a favour. Lucy is ill; that is, she has no special disease, but she looks awful, and is getting worse every day. I have asked her if there is any cause; I do not dare to ask her mother, for to disturb the poor lady’s mind about her daughter in her present state of health would be fatal. Mrs. Westenra has confided to me that her doom is spoken—disease of the heart—though poor Lucy does not know it yet.

I am sure that there is something preying on my dear girl’s mind. I am almost distracted when I think of her; to look at her gives me a pang. I told her I should ask you to see her, and though she demurred at first—I know why, old fellow—she finally consented.

It will be a painful task for you, I know, old friend, but it is for her sake, and I must not hesitate to ask, or you to act. You are to come to lunch at Hillingham tomorrow, two o’clock, so as not to arouse any suspicion in Mrs. Westenra, and after lunch Lucy will take an opportunity of being alone with you. I shall come in for tea, and we can go away together; I am filled with anxiety, and want to consult with you alone as soon as I can after you have seen her. Do not fail!


Письмо Артура Холмвуда к доктору Сьюарду

Гостиница Альбемарль, 31 августа

Дорогой Джек! Очень прошу тебя оказать мне услугу. Люси очень больна. Ничего определенного нет, но выглядит она ужасно и с каждым днем все хуже. Я расспрашивал, что с нею; с матерью Люси не решаюсь говорить об этом, так как тревожить ее нельзя, учитывая опасное состояние ее здоровья. Это может иметь для нее роковые последствия. Миссис Вестенр призналась, что ее участь решена – у нее сильнейший порок сердца, хотя Люси об этом ничего не знает.

А между тем я чувствую, что-то угрожает здоровью Люси, – я не могу без боли смотреть на нее; я сказал ей, что попрошу тебя выслушать ее. Сначала она ни за что не хотела – я догадываюсь, почему, старый дружище; но в конце концов, все-таки согласилась.

Я понимаю, друг мой, как тяжело тебе будет, но сделай это ради нее, и я даже не стесняюсь просить тебя, и ты во имя ее спасения ты должен взять лечение на себя. Приезжай в Хиллингтон завтра в 2 часа к завтраку, чтобы не возбудить подозрений миссис Вестенр; после завтрака Люси найдет какой-нибудь предлог остаться с тобой наедине. Я приду к чаю, а затем мы сможем вместе уйти. Я очень взволнован ее болезнью и хочу знать всю правду после осмотра. Не подведи!

Твой Артур.

Telegram, Arthur Holmwood to Seward

1 September

Am summoned to see my father, who is worse. Am writing. Write me fully by tonight’s post to Ring. Wire me if necessary.


Letter from Dr. Seward to Arthur Holmwood

2 September

My dear old fellow! With regard to Miss Westenra’s health I hasten to let you know at once that in my opinion there is not any functional disturbance or any malady that I know of. At the same time, I am not by any means satisfied with her appearance; she is woefully different from what she was when I saw her last. Of course you must bear in mind that I did not have full opportunity of examination such as I should wish; our very friendship makes a little difficulty which not even medical science or custom can bridge over. I had better tell you exactly what happened, leaving you to draw, in a measure, your own conclusions.

I shall then say what I have done and propose doing. I found Miss Westenra in seemingly gay spirits. Her mother was present, and in a few seconds I made up my mind that she was trying all she knew to mislead her mother and prevent her from being anxious. I have no doubt she guesses, if she does not know, what need of caution there is. We lunched alone, and as we all exerted ourselves to be cheerful, we got, as some kind of reward for our labours, some real cheerfulness amongst us.

Then Mrs. Westenra went to lie down, and Lucy was left with me. We went into her boudoir, and till we got there her gaiety remained, for the servants were coming and going. As soon as the door was closed, however, the mask fell from her face, and she sank down into a chair with a great sigh, and hid her eyes with her hand. When I saw that her high spirits had failed, I at once took advantage of her reaction to make a diagnosis. She said to me very sweetly:

"I cannot tell you how I loathe talking about myself."

Телеграмма Артура Холмвуда Сьюарду

1 сентября

Срочно вызван к отцу, ему стало хуже. Напиши результат подробно в Ринг. Если необходимо, телеграфируй.


Письмо доктора Сьюарда к Артуру Холмвуду

2 сентября

Дорогой друг! Что касается здоровья мисс Вестенр, то спешу тебя уведомить, что я не нашел ничего угрожающего, не нашел даже намека на какую-либо болезнь. Но в то же время я чрезвычайно недоволен ее переменой со времени моей последней встречи с нею; мне не удалось осмотреть ее так, как следовало бы, этому мешают наши дружеские отношения. Я решил поэтому подробно описать то, что случилось, представляя тебе самому делать выводы и принимать надлежащие меры.

Итак слушай, что я сделал и что я предлагаю сделать: Я застал мисс Вестенр в притворно веселом настроении. Вскоре я понял, что она всячески старается обмануть свою мать, находившуюся тут же, чтобы уберечь ее от волнения. Несомненно, если она и не знает, то догадывается о необходимости этого. Обедали мы втроем и так старались веселить друг друга, что в конце концов нам действительно стало весело.

После завтрака миссис Вестенр пошла прилечь, и Люси осталась со мной.  Мы вошли в ее будуар, и пока слуги сновали туда-сюда, Люси оставалась веселой. Как только дверь закрылась, она сбросила с себя маску веселья, упала в изнеможении на кресло и закрыло лицо руками. Когда я увидел, что все ее веселое настроение исчезло, я тотчас же воспользовался этим, чтобы заняться обследованием. Она сказала мне очень мило:

"Если бы вы знали, как я не люблю говорить о себе."

I reminded her that a doctor’s confidence was sacred, but that you were grievously anxious about her. She caught on to my meaning at once, and settled that matter in a word.

"Tell Arthur everything you choose. I do not care for myself, but all for him!"

So I am quite free. I could easily see that she is somewhat bloodless, but I could not see the usual anæmic signs, and by a chance I was actually able to test the quality of her blood, for in opening a window which was stiff a cord gave way, and she cut her hand slightly with broken glass. It was a slight matter in itself, but it gave me an evident chance, and I secured a few drops of the blood and have analysed them. The qualitative analysis gives a quite normal condition, and shows, I should infer, in itself a vigorous state of health.

In other physical matters I was quite satisfied that there is no need for anxiety; but as there must be a cause somewhere, I have come to the conclusion that it must be something mental.

Я напомнил ей о врачебной тайне и сказал, что вы серьезно обеспокоены ее здоровьем. Она сразу поняла, что я имею в виду и решила проблему, проговорив:

"Расскажите Артуру все, что сочтете нужным. для мня главное он, а не я!"

Так что я могу писать свободно. Мне не трудно было убедиться в том, что она страдает малокровием, хотя это и поразило меня, потому что обычных признаков болезни у нее не было, кроме того, мне совершенно случайно удалось исследовать состав ее крови, так как Люси, стараясь открыть окно, порезала себе руку разбившимся стеклом; порез сам по себе был незначителен, но это дало мне возможность собрать несколько капель крови и проанализировать их, – состав крови оказался нормальным; я бы сказал, что судя по составу крови, ее здоровье великолепно.

Физическим состоянием Люси я остался доволен, так что с этой стороны опасаться нечего, но так как причина ее нездоровья должна же где-нибудь крыться, то я пришел к убеждению, что тут все дело в психическом самочувствии.

She complains of difficulty in breathing satisfactorily at times, and of heavy, lethargic sleep, with dreams that frighten her, but regarding which she can remember nothing. She says that as a child she used to walk in her sleep, and that when in Whitby the habit came back, and that once she walked out in the night and went to East Cliff, where Miss Murray found her; but she assures me that of late the habit has not returned.

I am in doubt, and so have done the best thing I know of; I have written to my old friend and master, Professor Van Helsing, of Amsterdam, who knows as much about obscure diseases as any one in the world. I have asked him to come over, and as you told me that all things were to be at your charge, I have mentioned to him who you are and your relations to Miss Westenra.

This, my dear fellow, is in obedience to your wishes, for I am only too proud and happy to do anything I can for her. Van Helsing would, I know, do anything for me for a personal reason, so, no matter on what ground he comes, we must accept his wishes. He is a seemingly arbitrary man, but this is because he knows what he is talking about better than any one else.

He is a philosopher and a metaphysician, and one of the most advanced scientists of his day; and he has, I believe, an absolutely open mind. This, with an iron nerve, a temper of the ice-brook, an indomitable resolution, self-command, and toleration exalted from virtues to blessings, and the kindliest and truest heart that beats—these form his equipment for the noble work that he is doing for mankind—work both in theory and practice, for his views are as wide as his all-embracing sympathy. I tell you these facts that you may know why I have such confidence in him. I have asked him to come at once.

I shall see Miss Westenra tomorrow again. She is to meet me at the Stores, so that I may not alarm her mother by too early a repetition of my call.

Yours always, John Seward.

Она жалуется на затрудненное дыхание, которое, к счастью, мучает ее лишь временами; кроме того, на тяжелый, как бы летаргический сон с кошмарными сновидениями, которые ее пугают, но которых она никогда не помнит. Она говорит, что будучи ребенком, имела привычку ходить во сне, и что в Уайтби эта привычка к ней снова вернулась. Так, однажды она даже взобралась на Восточный утес, где мисс Мюррэй ее и нашла; но она уверяет меня, что это с ней больше не повторяется.

Я в полном недоумении, поэтому решился на следующий шаг: я списался с моим старым учителем и добрым другом, профессором Ван Хельсингом из Амстердама, который великолепно разбирается в неясных болезнях, а так как ты меня предупредил, что берешь все на себя, то я нашел нужным посвятить его в твои отношения к мисс Вестенр.

Сделал я это, мой дорогой друг, исключительно покоряясь твоим желаниям, так как сам я был бы горд и счастлив сделать для нее все. Ван Хельсинг из личного ко мне расположения готов прийти к нам на помощь и сделать все возможное. Но независимо от причины, по которой он согласился приехать, мы заранее должны быть готовы подчиниться его требованиям. Он очень в себе уверен, но вызвано это тем фактом, что он действительно необыкновенный врач.

Он философ и метафизик и вместе с тем один из самых выдающихся ученых. Кроме того, это человек большого ума. У него железные нервы, невероятно решительная натура, страшная сила воли и терпеливость, при этом он добрейший человек, к которому всякий смело может обратиться за помощью. Я пишу тебе об этом для того, чтобы ты понял, почему я так ему доверяю. Я попросил его приехать сейчас же.

Завтра я опять увижусь с мисс Вестенр. Мы встретимся с нею в городе, чтобы не встревожить ее мать столь скорым повторением моего визита.

Вечно твой, Джон Сьюард.

Letter, Abraham Van Helsing, M. D., D. Ph., D. Lit., etc., etc., to Dr. Seward

2 September

My good Friend! When I have received your letter I am already coming to you. By good fortune I can leave just at once, without wrong to any of those who have trusted me.

Tell your friend that when that time you suck from my wound so swiftly the poison of the gangrene from that knife that our other friend, too nervous, let slip, you did more for him when he wants my aids and you call for them than all his great fortune could do.

Have then rooms for me at the Great Eastern Hotel, so that I may be near to hand, and please it so arrange that we may see the young lady not too late on tomorrow, for it is likely that I may have to return here that night. But if need be I shall come again in three days, and stay longer if it must. Till then goodbye, my friend John.

Van Helsing.

Письмо Авраама Ван Хельcинга доктору Сьюарду

2 сентября

Дорогой друг!  Получив твое письмо, я тотчас же собрался выехать. К счастью, это удастся, не причинив никакого ущерба тем, кто мне доверился. К счастью, это удастся, не причинив никакого ущерба тем, кто мне доверился.

Объясни своему приятелю, что высосав яд из моей раны, образовавшейся у меня от удара грязным ножом нашего общего нервного друга, ты этим поступком добился раз и навсегда моей полной готовности помогать тебе и всем твоим близким.

Будь любезен приготовить для меня комнату в Восточной гостинице, чтобы я находился вблизи от больной; кроме того, устрой так, чтобы я мог увидеть молодую леди не слишком поздно завтра же, так как очень может быть, что мне придется вернуться домой в эту же ночь. Если будет нужно, я сумею вернуться через три дня и тогда смогу пробыть у вас уже дольше, а пока – до свидания, друг мой Джон.

Ван Хельсинг.

Letter, Dr. Seward to Hon. Arthur Holmwood.

3 September

My dear Art! Van Helsing has come and gone. He came on with me to Hillingham, and found that, by Lucy’s discretion, her mother was lunching out, so that we were alone with her. Van Helsing made a very careful examination of the patient. He is to report to me, and I shall advise you, for of course I was not present all the time. He is, I fear, much concerned, but says he must think. When I told him of our friendship and how you trust to me in the matter, he said:

"You must tell him all you think. Tell him what I think, if you can guess it, if you will. Nay, I am not jesting. This is no jest, but life and death, perhaps more."

I asked what he meant by that, for he was very serious. This was when we had come back to town, and he was having a cup of tea before starting on his return to Amsterdam. He would not give me any further clue. You must not be angry with me, Art, because his very reticence means that all his brains are working for her good. He will speak plainly enough when the time comes, be sure.

Письмо Доктора Сьюарда Артуру Холмвуду

3 сентября

Дорогой мой Арчи! Ван Хельсинг уже был здесь и уехал. Он вместе со мною отправился в Хиллингам. Благодаря осторожности Люси мать ее завтракала вне дома, и мы застали ее одну. Ван Хельcинг очень внимательно исследовал пациентку, потом подробно обо всем рассказал мне. Посылаю тебе доклад. Я ведь не все время присутствовал при исследовании больной. Он был очень озабочен и сказал, что надо подумать. Когда я ему сообщил о той большой дружбе, которая связывает нас с тобой и как ты мне доверяешь, он ответил:

"Ты должен сказать ему все, что об этом думаешь; передай ему также и мое мнение, если найдешь это нужным. Нет, я не шучу. Это не шутка, а борьба между жизнью и смертью, если не больше."

Я спросил его, что он этим хочет сказать, ибо видел, что он говорит серьезно. Он не дал мне никакого ключа к разгадке; но ты не должен сердиться на него. Арчи, так как его молчание служит признаком того, что его мозг деятельно работает, чтобы разобраться в этом случае и помочь Люси. Он подробно все разъяснит, когда настанет время, в этом же можешь быть уверен.

So I told him I would simply write an account of our visit, just as if I were doing a descriptive special article for The Daily Telegraph. He seemed not to notice, but remarked that the smuts in London were not quite so bad as they used to be when he was a student here. I am to get his report tomorrow if he can possibly make it. In any case I am to have a letter.

Well, as to the visit. Lucy was more cheerful than on the day I first saw her, and certainly looked better. She had lost something of the ghastly look that so upset you, and her breathing was normal. She was very sweet to the professor (as she always is), and tried to make him feel at ease; though I could see that the poor girl was making a hard struggle for it. I believe Van Helsing saw it, too, for I saw the quick look under his bushy brows that I knew of old. Then he began to chat of all things except ourselves and diseases and with such an infinite geniality that I could see poor Lucy’s pretense of animation merge into reality. Then, without any seeming change, he brought the conversation gently round to his visit, and suavely said:

Я сказал ему, что подробно опишу тебе наш визит, как если бы писал репортаж для 'Дейли телеграф'. Ван Хельсинг никак не отреагировал, лишь заметил, что туманы в Лондоне не такие густые, как прежде, когда он был здесь студентом. Заключение о результатах осмотра я рассчитываю получить сегодня, если он успеет его написать. В любом случае я должен получить от него письмо.

Итак, теперь о нашем визите. Люси была жизнерадостнее, чем тогда, когда я увидел ее впервые, и выглядела безусловно лучше. Не было того ужасного вида, который тебя так взволновал, да и дыхание было нормально. Она была очень мила с профессором (как всегда) и старалась делать все, что было в ее силах, чтобы профессор чувствовал себя свободно, хотя это удавалось ей с большим трудом. Мне кажется, Ван Хельсинг заметил это, так как знакомый мне косой взгляд из-под густых бровей выдавал его. Затем он начал болтать о посторонних вещах, в общем, он говорил обо всем, кроме болезни, и так искусно развлекал ее, что притворное веселье Люси скоро перешло в искреннее. Потом он постепенно и осторожно перевел разговор на причину своего приезда и сказал:

"My dear young miss, I have the so great pleasure because you are so much beloved. That is much, my dear, ever were there that which I do not see. They told me you were down in the spirit, and that you were of a ghastly pale. To them I say: “Pouf!” ’ And he snapped his fingers at me and went on: ‘But you and I shall show them how wrong they are. How can he’—and he pointed at me with the same look and gesture as that with which once he pointed me out to his class, on, or rather after, a particular occasion which he never fails to remind me of—‘know anything of a young ladies? He has his madams to play with, and to bring them back to happiness, and to those that love them. It is much to do, and, oh, but there are rewards, in that we can bestow such happiness. But the young ladies! He has no wife nor daughter, and the young do not tell themselves to the young, but to the old, like me, who have known so many sorrows and the causes of them. So, my dear, we will send him away to smoke the cigarette in the garden, whiles you and I have little talk all to ourselves."

I took the hint, and strolled about, and presently the professor came to the window and called me in. He looked grave, but said:

"I have made careful examination, but there is no functional cause. With you I agree that there has been much blood lost; it has been, but is not. But the conditions of her are in no way anæmic. I have asked her to send me her maid, that I may ask just one or two question, that so I may not chance to miss nothing. I know well what she will say. And yet there is cause; there is always cause for everything. I must go back home and think. You must send to me the telegram every day; and if there be cause I shall come again. The disease—for not to be all well is a disease—interest me, and the sweet young dear, she interest me too. She charm me, and for her, if not for you or disease, I come."

As I tell you, he would not say a word more, even when we were alone. And so now, Art, you know all I know. I shall keep stern watch. I trust your poor father is rallying. It must be a terrible thing to you, my dear old fellow, to be placed in such a position between two people who are both so dear to you. I know your idea of duty to your father, and you are right to stick to it; but, if need be, I shall send you word to come at once to Lucy; so do not be over-anxious unless you hear from me.

Yours John Seward.

"Дорогая моя юная мисс. Мне страшно приятно видеть, что вас так любят. Это очень много значит в жизни. Он сказал мне, что вы в плохом настроении и невероятно бледны." И, щелкнув пальцами в мою сторону, продолжил: "Но мы с вами докажем им, что они ошибаются. А этот, разве он понимает что-нибудь в молодых леди?" И сделал в мою сторону жест, которым некогда выгонял меня из аудитории. "Он поглощен своими сумасшедшими и занят тем, что возвращает им по возможности здоровье, а значит, и счастье тем, кому они дороги. Это стоит большого труда, но зато у нас есть чувство радости и удовлетворения, что мы в состоянии дать такое счастье. Ну а в молодых леди он ничего не понимает; у него нет ни жены, ни дочери; да и не дело молодежи – судить молодежь, это дело таких стариков как я, у которого столько забот и тревог за них. Итак, моя дорогая, пошлем-ка мы его в сад покурить, а мы с вами поболтаем наедине."

Я понял намек и пошел прогуляться; немного погодя профессор подошел к окну и подозвал меня. Вид у него был очень суровый; он сказал:

"Я ее хорошенько выслушал и осмотрел и не нашел никаких болезненных процессов. Я с вами согласен, она потеряла много крови, но это было раньше; во всяком случае, она отнюдь не малокровна. Я попросил ее позвать служанку, которой мне хочется задать несколько вопросов, чтобы уяснить себе кое-что, так как в данном случае важно знать все. Ведь должна же существовать какая-то причина; без причины ничего не бывает. Придется хорошенько обдумать все дома. Прошу ежедневно присылать мне телеграммы; если будет необходимо, приеду снова. Болезнь меня очень интересует, а эта молоденькая леди меня просто очаровала, и я непременно приеду, когда будет нужно."

Как я говорил тебе, больше он не сказал бы ни слова, даже если бы мы были наедине. Теперь, Арчи, ты знаешь столько же, сколько и я. Я буду зорко следить за нашей пациенткой. Надеюсь, что твой отец поправляется. Я понимаю, старый друг, каково тебе теперь: больны двое людей, из которых тебе оба одинаково дороги. Я знаю твой взгляд на сыновний долг – ты прав, что исполняешь его; но все же, если понадобится, я немедленно напишу тебе, чтобы ты приехал к Люси, так что тебе незачем очень волноваться, если я тебя не вызываю.

Твой Джон Сьюард.

Dr. Seward’s Diary

4 September

Zoöphagous patient still keeps up our interest in him. He had only one outburst and that was yesterday at an unusual time. Just before the stroke of noon he began to grow restless. The attendant knew the symptoms, and at once summoned aid. Fortunately the men came at a run, and were just in time, for at the stroke of noon he became so violent that it took all their strength to hold him. In about five minutes, however, he began to get more and more quiet, and finally sank into a sort of melancholy, in which state he has remained up to now.

The attendant tells me that his screams whilst in the paroxysm were really appalling; I found my hands full when I got in, attending to some of the other patients who were frightened by him. Indeed, I can quite understand the effect, for the sounds disturbed even me, though I was some distance away. It is now after the dinner-hour of the asylum, and as yet my patient sits in a corner brooding, with a dull, sullen, woe-begone look in his face. I cannot quite understand it.



Another change in my patient. At five o’clock I looked in on him, and found him seemingly as happy and contented as he used to be. He was catching flies and eating them, and was keeping note of his capture by making nail-marks on the edge of the door. When he saw me, he came over and apologised for his bad conduct, and asked me in a very humble, cringing way to be led back to his own room and to have his notebook again. I thought it well to humour him: so he is back in his room with the window open. He has the sugar of his tea spread out on the window-sill, and is reaping quite a harvest of flies. He is not now eating them, but putting them into a box, as of old, and is already examining the corners of his room to find a spider.

I tried to get him to talk about the past few days, for any clue to his thoughts would be of immense help to me; but he would not rise. For a moment or two he looked very sad, and said in a sort of far-away voice, as though saying it rather to himself than to me:

"All over! all over! He has deserted me. No hope for me now unless I do it for myself!"

Then suddenly turning to me in a resolute way, he said: "Doctor, won’t you be very good to me and let me have a little more sugar? I think it would be good for me."

"And the flies?" I said.

"Yes! The flies like it, too, and I like the flies; therefore I like it."

And there are people who know so little as to think that madmen do not argue. I procured him a double supply, and left him as happy a man as, I suppose, any in the world. I wish I could fathom his mind.

Дневник доктора Сьюарда

4 сентября

Пациент зоофагос все еще продолжает меня интересовать. У него был всего один припадок; это случилось вчера в обычное время. Как раз перед восходом солнца им начало овладевать беспокойство. Служитель был знаком с этими симптомами и сейчас же послал за помощью. К счастью, люди прибежали как раз вовремя, так как с восходом луны он стал таким буйным, что им пришлось употребить все силы, чтобы его удержать. Когда било полдень, Ренфилд так разбушевался, что служителям пришлось напрячь все силы, чтобы удержать его. Но через пять минут он стал постепенно успокаиваться и в конце концов впал в какую-то меланхолию, в которой пребывает и посейчас.

По словам служителей, во время припадка больной ужасно кричал. Мне пришлось успокаивать других пациентов, которых он напугал. Действительно, я могу их понять: эти крики вывели из равновесия даже меня, хотя я был в отдалении.Сейчас в больнице час послеобеденного отдыха. Ренфилд забился в угол и размышляет с унылым, угрюмым и печальным выражением лица. Я не могу понять его.



Новая перемена в моем больном. В пять часов я заглянул к нему, и он оказался таким же счастливым и довольным как всегда. Он снова ловил мух и глотал их, делая каждый раз отметку ногтем на двери. Увидя меня, он подошел ко мне и извинился за свое дурное поведение, потом очень покорно попросил меня перевести его обратно в свою комнату и вернуть записную книжку. Я решил, что следует подбодрить больного, поэтому распорядился перевести Рэнфилда в его палату с открытым окном. Он снова рассыпал сахар на подоконнике и наловил целый ворох мух. Он их больше не ест, а собирает в коробку, как и раньше, и уже осматривает все углы комнаты в поисках паука.

Я попробовал завести разговор о последних днях: любая детать могла бы помочь мне понять ход его мыслей, но он не поднялся. На мгновение он стал очень грустным и проговорил отчужденно, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне:

"Все кончено! Кончено! Он покинул меня. Больше не на кого надеяться, только на самого себя."

Затем внезапно решительно повернулся ко мне и сказал: "Доктор, не будете ли вы так добры распорядиться, чтобы  мне дали еще сахара? Это пойдет мне на пользу."

"И мухам?" спросил я.

"Да! Мухи тоже любят сахар, а я люблю мух, поэтому я люблю сахар."

А некоторые считают, что сумасшедшие не способны логически мыслить. Я распорядился дать ему двойную порцию сахара, и, когда он уходил, он казался счастливейшим человеком на свете. Как бы я хотел поникнуть в тайну его сознания.


Another change in him. I had been to see Miss Westenra, whom I found much better, and had just returned, and was standing at our own gate looking at the sunset, when once more I heard him yelling. As his room is on this side of the house, I could hear it better than in the morning. It was a shock to me to turn from the wonderful smoky beauty of a sunset over London, with its lurid lights and inky shadows and all the marvellous tints that come on foul clouds even as on foul water, and to realise all the grim sternness of my own cold stone building, with its wealth of breathing misery, and my own desolate heart to endure it all.

I reached him just as the sun was going down, and from his window saw the red disc sink. As it sank he became less and less frenzied; and just as it dipped he slid from the hands that held him, an inert mass, on the floor.

It is wonderful, however, what intellectual recuperative power lunatics have, for within a few minutes he stood up quite calmly and looked around him. I signalled to the attendants not to hold him, for I was anxious to see what he would do.

He went straight over to the window and brushed out the crumbs of sugar; then he took his fly-box, and emptied it outside, and threw away the box; then he shut the window, and crossing over, sat down on his bed. All this surprised me, so I asked him:

"Are you not going to keep flies any more?"

"No,” said he; "I am sick of all that rubbish!"

He certainly is a wonderfully interesting study. I wish I could get some glimpse of his mind or of the cause of his sudden passion. Stop; there may be a clue after all, if we can find why today his paroxysms came on at high noon and at sunset. Can it be that there is a malign influence of the sun at periods which affects certain natures—as at times the moon does others? We shall see.


Снова перемена в нем. Навестив мисс Вестерна, а ей гораздо лучше, я вернувшись, остановился у калитки, чтобы посмотреть на заход солнца, как вдруг опять услышал его вопли. Так как комната выходит именно на эту сторону, то я слышал все яснее, чем утром. Это больно ударило меня по нервам – переход от восхищения ярким великолепием солнечного заката с его роскошными красками, оживляющими мрачные тучи и темную воду – к ужасной суровой действительности моего каменного здания, полного трепещущего горя и всего того, что так тяготит мою душу.

Я добирался до него, пока солнце опускалось и из его окна увидел красный диск. По мере того, как солнце заходило, бешенство Рэнфилда постепенно уменьшалось; как только солнце совсем зашло, больной выскользнул из рук тех, кто его держал, и обессиленный опустился на пол.

Удивительно, однако, как сильна бывает реакция у сумасшедших: через каких-нибудь пять минут он опять спокойно стоял на ногах и озирался кругом. Я сделал служителям знак не держать его, так как мне интересно было видеть, что он сделает.

Он подошел к окну и выбросил остатки сахара; затем взял свой короб с мухами, выпустил пленниц и выкинул коробку за окно; потом закрыл окно и сел на кровать. Все это удивило меня, и я спросил его:

"Разве вы больше не будете разводить мух?"

"Нет," ответил он, "весь этот хлам мне надоел!"

Он, конечно, любопытный экземпляр. Хотелось бы мне разобраться в складе его ума или же постичь причину внезапных перемен… Стойте! Разгадка, кажется, уже найдена – если бы только узнать, почему у него был пароксизм в полнолуние и при заходе солнца. Неужели солнце в определенные периоды дурно или, вернее, возбуждающе влияет на некоторые натуры – так же, как луна? Увидим!..

Telegram, Seward, London, to Van Helsing, Amsterdam

4 September

Patient still better today.


Telegram, Seward, London, to Van Helsing, Amsterdam

5 September

Patient greatly improved. Good appetite; sleeps naturally; good spirits; colour coming back.


Telegram, Seward, London, to Van Helsing, Amsterdam

6 September

Terrible change for the worse. Come at once; do not lose an hour. I hold over telegram to Holmwood till have seen you.

Телеграмма Сьюарда, Лондон, Ван Хельcингу, Амстердам

4 сентября

Пациентке сегодня значительно лучше.


Телеграмма Сьюарда, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам

5 сентября

Больной гораздо лучше. Хороший аппетит, спокойный сон. Весела. Румянец возвращается.


Телеграмма Сьюарда, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам

6 сентября

Ужасная перемена к худшему. Приезжай немедленно. Я не буду телеграфировать Холмвуду, пока не увижусь с тобой.




Блог об изучении английского языка/ Уроки английского языка/ Все права защищены