It seemed to him as if he had sailed at once out of his perplexities; he remembered that he knew a jeweller, one B. Macculloch, in Edinburgh, who would be glad to put him in the way of the necessary training. A few months, perhaps a few years, of sordid toil, and he would be sufficiently expert to divide and sufficiently cunning to dispose with advantage of the Rajah's Diamond. That done, he might return to pursue his researches at leisure, a wealthy and luxurious student, envied and respected by all. Golden visions attended him through his slumber, and he awoke refreshed and light-hearted with the morning sun.

оглавление

Ему показалось, будто он выплыл сразу из своих затруднений, он вспомнил, что знает одного ювелира, некоего Б. Маккаллока из Эдинбурга, который был бы рад дать ему возможность необходимого обучения. Несколько месяцев, возможно, несколько лет тяжёлого труда, и он будет достаточно сведущ, чтобы разделить и достаточно хитёр, чтобы избавиться с выгодой от Алмаза Раджи. Когда это будет сделано, он сможет вернуться к своим исследованиям на досуге, богатым, живущим в роскоши учёным, которому все завидуют и которого все уважают. Золотые видения посещали его ум во время сна, и он проснулся освежённый и беззаботный с утренним солнцем.

Mr. Raeburn's house was on that day to be closed by the police, and this afforded a pretext for his departure. He cheerfully prepared his baggage, transported it to King's Cross, where he left it in the cloak-room, and returned to the club to while away the afternoon and dine.

"If you dine here to-day, Rolles," observed an acquaintance, "you may see two of the most remarkable men in England - Prince Florizel of Bohemia, and old Jack Vandeleur."

Дои мистера Рейберна должен был в тот день быть опечатан полицией, и это давало повод для отъезда священника. Он весело приготовил свой багаж, отвез его на вокзал Кингз-кросс, где он оставил его в камере хранения и вернулся в клуб, чтобы скоротать там день и пообедать.

"Если Вы обедаете здесь сегодня, Роулз," заметил один знакомый, "Вы можете увидеть двух из самых замечательных людей в Англии - принца Флоризеля Богемского и старого джека Венделера."

"I have heard of the Prince," replied Mr. Rolles; "and General Vandeleur I have even met in society."

"General Vandeleur is an ass!" returned the other. "This is his brother John, the biggest adventurer, the best judge of precious stones, and one of the most acute diplomatists in Europe. Have you never heard of his duel with the Duc de Val d'Orge? Of his exploits and atrocities when he was Dictator of Paraguay? Of his dexterity in recovering Sir Samuel Levi's jewellery? Nor of his services in the Indian Mutiny - services by which the Government profited, but which the Government dared not recognise? You make me wonder what we mean by fame, or even by infamy; for Jack Vandeleur has prodigious claims to both. Run downstairs," he continued, "take a table near them, and keep your ears open. You will hear some strange talk, or I am much misled."

"Я слыхал о принце," ответил мистер Роулз, "а генерала Венделера я даже встречал в обществе."

"Генерал Венделер - осёл!" возразил тот. "Это его брат Джон, самый отъявленный искатель приключений, лучший знаток драгоценных камней, один из самых проницательных дипломатов в Европе. Вы никогда не слышали о его дуэли с герцогом де Вальдорж? О его подвигах и зверствах, когда он был диктатором Парагвая? О его ловкости при поиске драгоценностей сэра Сэмюэла Леви? О его услугах правительству во время Индийского восстания  - услугах, из которых правительство извлекло выгоду, но которые правительство не посмело признать? Вы заставляете меня задаваться вопросом, что же мы подразумеваем под славой или даже под дурной славой, ибо у Джека Венделера есть огромные притязания и на то, и на другое. Бегите вниз," продолжил он, "займите столик рядом с ними и держите уши открытыми. Вы услышите какие-нибудь необычайные речи или я сильно заблуждаюсь."

"But how shall I know them?" inquired the clergyman.

"Know them!" cried his friend. "Why, the Prince is the finest gentleman in Europe, the only living creature who looks like a king. And as for Jack Vandeleur, if you can imagine Ulysses at seventy years of age, and with a sabre-cut across his face, you have the man before you! Know them, indeed! Why, you could pick either of them out of a Derby day!"

"Но как я их узнаю?" спросил священник.

"Узнать их!" воскликнул его приятель. "Ну как же, принц - самый блестящий джентльмен в Европе, единственное живое существо, которое выглядит подобно королю. А что до Джека Венделера, если Вы можете представить себе Улисса в возрасте семидесяти лет с сабельным шрамом через всё лицо, этот человек перед Вами! Узнать их, право слово! Вы могли бы найти любого из них в день скачек!"

Rolles eagerly hurried to the dining-room. It was as his friend had asserted; it was impossible to mistake the pair in question. Old John Vandeleur was of a remarkable force of body, and obviously broken to the most difficult exercises. He had neither the carriage of a swordsman, nor of a sailor, nor yet of one much inured to the saddle; but something made up of all these, and the result and expression of many different habits and dexterities. His features were bold and aquiline; his expression arrogant and predatory; his whole appearance that of a swift, violent, unscrupulous man of action; and his copious white hair and the deep sabre-cut that traversed his nose and temple added a note of savagery to face already remarkable and menacing in itself.

Роулз нетерпеливо поспешил в столовую. Получилось именно так, как утверждал его приятель, было невозможно ошибиться в этой паре. Старый Джон Венделер был замечательной физической силы, явно приученный к самым тяжёлым физическим нагрузкам. У него не было ни осанки фехтовальщика, ни осанки моряка, ни человека, основательно привыкшего к седлу, но у него было что-то, составленное из всего этого, результат и выражение многих различных привычек и умений. Его черты были смелыми и орлиными, выражение его лица - надменным и хищным, вся его внешность - внешностью быстрого, отчаянного, неразборчивого в средствах человека действия, а его густые белые волосы и глубокий сабельный шрам, который пересекал его нос и висок добавляли оттенок свирепости лицу, уже самому по себе примечательному и грозному.